Чтение онлайн

Ей очень хотелось ответить: «Это не у меня двойка, Иван Захарович, а у Гусева. Вы что-то напутали, Иван Захарович!..»

Но она почему-то ничего не сказала.

А еще через несколько дней пришла мать Гусева и в свою очередь, но отнюдь не изысканно, а очень строго спросила:

— Долго вы еще будете моему двойки ставить? Ведь ему школу надо кончать!.. Вам это понятно?…

ИХ СОБСТВЕННОСТЬ

То, что это мать и сын, видно было сразу. Он держал себя с какой-то особой ласковой предупредительностью, в которой чувствовались одновременно и юношеская сила и почти детская покорность. Разговаривали они негромко, почти неслышно для окружающих о чем-то своем, понимая, должно быть, друг друга с полуслова.

Они вышли из трамвая. Сын — первым, чтобы помочь матери сойти. Он подал ей руку, и она оперлась на нее спокойно и уверенно.

Собственно, об этом можно бы и не рассказывать, — в таких отношениях между матерью и сыном нет, конечно, ничего удивительного, — если бы не тяжкий вздох моей спутницы и ее неожиданные слова:

— Да, завидно…

— Вам? — спросил я с искренним удивлением.

— Мне, — подтвердила она, — мне…

Я давно и, как мне казалось, хорошо знал эту семью. Она всегда представлялась мне удивительно цельной, счастливой. Отец, мать и сын Сергей, теперь уже взрослый, студент.

Чем мог Сергей так обидеть мать, чтобы она с завистью смотрела на вполне естественное уважительное отношение другого сына к другой матери?

…Это была первая, высказанная вслух Варварой. Михайловной жалоба на сына.

Сережа в последние месяцы стал хуже учиться и после экзаменационной сессии остался без стипендии. Родителей огорчила и даже оскорбила та легкость, с какой Сережа сообщил, что вот-де некоторое время ему опять придется частенько обращаться к ним за деньгами:

— Понимаете, на карманные расходы: на то, на другое…

Сказано было не только легко, но даже небрежно, даже как-то весело. Мол, стоит ли говорить о таком пустяке, как деньги? И никаких объяснений по поводу плохой оценки, никакой ссылки хотя бы на то, что это случайность.

Как известно, люди старятся. Незаметно для Сережи состарились и Варвара Михайловна с мужем. Стало труднее подниматься по лестнице. Меньше становилось сил. Платон Николаевич, муж Варвары Михайловны, настоял на том, чтобы она оставила работу, не дожидаясь пенсии. Больше будет порядка в доме. А главное, меньше будет уставать. И Варвара Михайловна согласилась. Тут еще и Сережа поступил в институт, начал получать стипендию, перестал брать деньги у родителей на карманные расходы, покупку Книг, билетов в театр… Несколько более строгое отношение к расходам, несколько больше экономии, бережливости — и перемены от того, что Варвара Михайловна не получала зарплаты, почти не чувствовалось.

И вот сын преподнес им сюрприз.

— Нет, — сказал ему отец, думая о том, что вся тяжесть новых обстоятельств ляжет прежде всего на плечи жены, — так не выйдет. Твоя стипендия — твой заработок. Ты уже достаточно взрослый, чтобы зарабатывать самому, хотя бы на карманные расходы. Напрасно ты так легко относишься к стипендии. Это серьезное дело. Деньги — это вообще серьезно, когда их зарабатываешь своим трудом. Впрочем, немного денег ты всё же будешь получать ежедневно, но ровно столько, сколько нужно на трамвай и завтрак. Понятно?

Сережа посмотрел на мать. Она ничего не сказала, отвернулась.

Тогда Сережа рассердился. Как с ним разговаривают!

— Эх вы, мелкие люди! — крикнул Сережа и, хлопнув дверью, вышел из комнаты.

Мелкие люди!

…Всё это было рассказано мне у трамвайной остановки.

— Что ж, — грустно улыбнулась Варвара Михайловна. — Пора бы привыкнуть к резкости, к грубости Сережи. Он ведь всегда так с нами. А вы не знали?

— Нет, не знал.

— Может быть, мы сами виноваты? — сказала Варвара Михайловна.

Вопрос она задала сама себе. И сама должна была на него ответить.

Так она и ушла…

Мне вспомнился рассказ моего товарища о девушке, окончившей среднюю школу в небольшом городе. У ее матери, вдовы, кроме нее, старшей дочери, были еще две, совсем маленькие.

— Что ты собираешься делать? — спросила мать у старшей дочери, получившей аттестат зрелости.

— Поступлю в медицинский институт…

— Благородная, хорошая профессия. Но ведь в нашем городе нет медицинского института.

— Поеду в другой город.

Мать стала просить дочь остаться с ней, в семье. В городе есть педагогический вуз, сельскохозяйственный. Но, если это ее не интересует, можно поступить в медицинскую школу, закончить ее в короткий срок, затем пойти на работу, окрепнуть. Дорога дальше не закрыта: можно будет затем уехать в другой город, чтобы учиться в медицинском институте.

— Пойми, — говорила мать, — в другом городе тебе будет трудно прожить одной. И я тебе ничем не смогу помочь. У меня еще двое — Надюша и Танечка. Мне с каждым годом всё труднее, силы не те. Признаться, я рассчитывала на тебя: вот ты окончишь школу, поможешь мне поднять малышей… Ведь ты у меня старшая!..

— Нет, я поеду, — ответила дочь. — Поеду в другой город. Буду учиться там.

И уехала.

Через четыре месяца она прислала матери письмо с просьбой выслать немного денег, — стипендии, чтобы прожить, ей мало, влезла в долги, надо отдавать. Мать послала.

Я представил себе эту девушку, будущего врача, будущую жену, мать. Она сейчас молодая, сильная. Возможно, увлекается спортом, участвует в концертах художественной самодеятельности, поет с подругами песни. Как же иначе? Вероятно, выполняет комсомольские поручения. Она экономна в расходах. Семья ее не избаловала, нет — у матери не было такой возможности.

И всё же она влезла в долги, а платить должна мать.

Когда окончившей школу девушке, взрослой и сильной, надо было чем-то на время поступиться, пусть даже очень важным, ради матери, маленьких сестер, она этого не сделала. У нее не оказалось самого необходимого — сердца, совести. Девушка не смогла понять, что пришло ее время стать опорой.

Ведь это бессовестно — брать и не отдавать. С другими, возможно, она так и не поступила бы. Но с матерью можно. Мать — ее собственность.

Мне казалось, что я хорошо знаю сына своих друзей, Сережу, умного, начитанного, любителя серьезной музыки. Мне казалось, что он о многом судит совершенно правильно. В гостях, на людях, он всегда вежлив, сдержан. Вообще производит очень приятное впечатление. Но дома он позволяет себе разговаривать с родителями грубо, требовательно, а иной раз и оскорбительно: ведь они — его собственность.

КОГДА НАРУШЕНА МЕРА

В чем сущность поверхностного, недиалектического понимания процесса воспитания? Прежде всего, в односторонности, в слепой приверженности к одной какой-нибудь формуле.

Дети нуждаются в заботе взрослых, — это бесспорно. Бесчеловечно лишать их родительской любви. Но диалектика воспитания в том и заключается, что, не лишая ребенка любви и заботы, нужно в то же время учить его быть самостоятельным, не прибегать к помощи взрослых без необходимости. Иначе детство затягивается, замедляется рост собственных сил, собственного умения, собственных возможностей. И совсем не воспитывается чувство ответственности.