Чтение онлайн

А малыш просто-напросто играет. Всё это — игра, вот в чем дело.

Особенно он рад, что мы вместе с ним участвуем в этой игре.

— Поздоровайся, Кира, с дядей на картинке, — говорят ему.

— Здравствуйте! — говорит малыш, прикладывает раскрытую ладошку к картинке и радостно смеется. — Как вы поживаете? Как ваше здоровье?…

Кира слышит от взрослых, что они заняты. Вот он стучит в дверь к соседу:

— Можно?

— Нельзя, — говорит сосед. — Я занят, я работаю.

Мать часто, чересчур часто, говорит:

— Не мешай, я занята…

Малыш разговаривает со своими игрушками:

— Мы сейчас будем заняты… К нам будет нельзя…

— Я люблю меня, маму, всех…

«Меня» — это значит «себя».

Но как это некрасиво, когда человек, даже такой маленький, говорит, что он любит себя.

Правда, кроме себя, он еще любит… всех.

Киру на кухне кормила соседка, а сосед читал ему сказку, разговаривал с ним. Он был счастлив этой общей к нему любовью. И вот он тоже любит всех.

Как хорош, как сладок этот мир для ребенка в такие минуты!

Но вот его укладывают спать, а он долго, очень долго, не засыпает, шалит.

— Спи сейчас же! — приказывает мать и показывает Кире ремешок. — Смотри у меня! Хватит разговоров!

Мать вешает ремешок на гвоздик над кроваткой.

Ремешок — это символ власти, символ наказания. И что-то меняется в настроении ребенка. Он замолкает. Отворачивается к стенке. Мать решает, что он уснул, и выходит из комнаты. Вернувшись, она видит: малыш в длинной ночной рубашке, босиком, стоит на коленках перед шкафом и засовывает под него ремешок.

Прячет!

Соседка сердится на Киру. Она не пускает его к себе в комнату. Случилось ей как-то ненадолго выйти из комнаты и оставить там Киру одного, и он сразу же вынул спицу из вязанья и распустил шерсть.

— Ты хоть попросил прощенья? — спрашивают у него.

— Я ей еще нагрубил ногами, — отвечает малыш. И ему почему-то весело.

Мне думается, что и это входило в игру — поссориться с соседкой, которую он несомненно любит (она всегда очень добра с ним), а затем только, через некоторое время, просить прощенья. Какое-то время быть в ссоре. И чтобы на него, малыша, сердились.

Всё-таки он был наказан.

«Грубить ногами» или как-нибудь по-другому всё же не следует.

Игра — вот чем он занят прежде всего. Конечно, когда нет более неотложного дела: когда он не ест, не пьет, не плачет, не спит. Правда, плачет он очень редко.

Вот он приложил ухо к пустому чемодану.

— Что там, Кира?

— Там разговаривают.

— Кто?

Он не отвечает. Он слушает, о чем говорят в чемодане. С таким видом, будто действительно что-то слышит.

Конечно, это — игра. Он весь ею захвачен. Вот мы, взрослые, не слышим, а он, малыш, слышит что-то очень важное, очень интересное для него.

То, что он выдумал.

* * *

Кира утром заходит во все комнаты, ко всем соседям, и еще в дверях говорит:

— Простите, пожалуйста, я больше не буду.

Он еще не успел провиниться, но уже просит прощения.

Это — игра.

…Малыш водит магнитом по полу. Так делает мать, когда уронит иголку. Но никто ничего не ронял. Пол чистый. Это — тоже игра.

…Мать кормит малыша кашей. Он ест вяло. Тогда мать раскладывает кашу по двум совершенно одинаковым тарелочкам и предлагает ему свободный выбор — из какой он хочет, из той пусть ест. Малыш оживляется. Это уже интересно. Выбирает. Ест охотно.

Две тарелочки, возможность выбора, — конечно, это игра.

…Вдруг малыш начинает гудеть.

Он играет в подъемный кран.

…Кира сидит на полу и разговаривает с кем-то по телефону, прикладывая к уху кубик:

— Да?… Нет?… Хорошо. Да, да… Нет, нет…

Интонация голоса совсем как у соседа, когда тот разговаривает по телефону и откликается односложно:

— Да… Нет… Хорошо…

…Малыш всё время творит, выдумывает одну игру за другой. Как он мог бы жить среди нас, взрослых, постоянно занятых, таких серьезных, деловых, если бы не обладал этой счастливой, неистощимой способностью выдумывать?

Мир игры, воображения, как и всякий реальный, действительный мир, имеет свои законы. Он прекрасен и труден, он сложный, противоречивый. Но в нем есть одно очень важное преимущество. Игру всегда можно прервать. И, конечно, начать новую.

Лучшую.

НЕ НАДО БОЯТЬСЯ ПАРОВОЗА…

Мир огромен и познаётся не сразу. Но всё же он познаваем. Малыш усердно, неутомимо знакомится с окружающим его миром. Он приглядывается, прислушивается, сопоставляет, мыслит. Он как будто и не слышит того, о чем мы, взрослые, разговариваем, но на самом деле всё слышит, запоминает, оценивает. Накапливаются слова, вырабатывается отношение к людям, поступкам, вещам, явлениям.

Когда малыш болел, его заботливо лечили — лекарствами, уколами, компрессами, горчичниками. Хуже всего — и горьких лекарств, и болезненных уколов, и влажных компрессов — были для него горчичники. Мы об этом узнали не сразу, а через4 несколько месяцев после его выздоровления.

Вместе с мамой Кира поехал на вокзал встречать бабушку. Всё было, как многое, очень многое в жизни малыша, — в первый раз: тревожный, беспокойный шум вокзала, множество людей, ощущение некоторой опасности, — оно шло даже от матери. Она крепко держала малыша за руку, до боли крепко.

— Смотри не потеряйся, — говорила она и дергала его за руку.

Кира терпит. Он чересчур занят, чтобы обратить внимание на боль. Надо всё увидеть, во всем разобраться. Вот перрон. Внизу, по обе стороны платформы, — сверкающие рельсы, уходящие далеко-далеко, так далеко, что малышу и не видно, где они кончаются. Не видно это и взрослым. Бегут и бегут вдаль сверкающие рельсы.

— Нельзя подходить к краю, — говорила мать Кире. — Ах, что за ребенок!

И тут же начинала его прихорашивать, чтобы он понравился бабушке. Для того чтобы поправить на малыше шарфик, мать отпускала его руку. Тогда малыш потихоньку подвигался к краю, где сверкали уходящие вдаль рельсы. Ведь интересно!

Вдруг кто-то сказал:

— Идет!

Затем еще кто-то сказал:

— Вот уже виден паровоз.

Действительно, показался паровоз, — надвигалось что-то очень громкое. Оно было громче всего того, что успел услышать за свою короткую жизнь малыш. Паровоз был весь черный. С высокой черной трубой. Он был окутан белым паром. Он грохотал и шипел. Всё-таки это было страшно. И Кира уже сам крепко-крепко сжал руку матери и тянул ее подальше от платформы, от паровоза. А мать стала его успокаивать, говоря, что паровоз добрый, что не надо бояться паровоза, — он привез бабушку, он скоро отвезет всех — маму, бабушку, Киру — в деревню, а потом в Москву.