Чтение онлайн

Как ни странно, мы обнаруживаем, что причудливость сельских баек только возросла бы, если бы химики и ботаники озаботились проведением исследований в данной местности, — в пику обычному принципу, согласно которому ученые призваны рассеивать слухи и суеверия.

Здесь мы встречаемся с первым предвкушением чего-то, что становится все заметнее по мере нашего продвижения по «старшим текстам» Лавкрафта. Обычно оппозиция строится между просвещенным модернизмом и антимодернистским обскурантизмом. Либо ученый отмахивается от наивных фетишей целителей и теософов, либо эти мистики отмахиваются от науки, имеющей лишь поверхностное представление о куда более ужасающей истине космоса. Лавкрафт, вопреки своему предполагаемому материализму (а он, безусловно, отчасти материалист), относится к данной проблеме совершенно иначе. Для Лавкрафта сектантские ритуалы и каракули средневековых арабских колдунов пребывают в одном континууме знания с самой совершенной современной наукой.

Как правило, в рассказах Лавкрафта наиболее продвинутым знанием космических истин обладают не ученые, а те, кто получают озарение через прямой контакт с наиболее чудовищными созданиями, населяющими его произведения. Совершенно обычная пожилая женщина из ранней колониальной Новой Англии становится космологическим гением и обретает способность путешествовать в неевклидовом пространстве. Отсталые матросы прозревают предельные материи, поначалу ускользающие даже от ведущих ученых Мискатоникского университета. В «Шепчущем из тьмы» фольклорист Уилмарт оказывается куда большим невеждой, чем сельские сказочники, которых он поначалу высмеивает. Национальные СМИ сочиняют сатиры и пародии на предположительно вымышленные нападения пришельцев в деревнях, однако эти инциденты оказываются чистой правдой. Пассаж, вынесенный в начало этого подраздела — один из немногих, где ученые предстают более просвещенными и надежными искателями того же знания, которое представлено — в зачатке — в диких народных слухах. По большей части Лавкрафт заставляет ученых плестись в хвосте у фанатиков-оккультистов и скульпторов-декадентов.

Ужас Данвича

Рассказ был написан в августе 1928 года и продан в Weird Tales всего за 240 долларов. Впрочем, на тот момент эта публикация стала для Лавкрафта самой прибыльной. Дело происходит в вымышленном городе Данвич, штат Массачусетс; это один из всего лишь двух «старших текстов» (второй — «Сны в ведьмином доме»), повествование в котором ведется из перспективы всеведущего третьего лица, а не от первого лица в духе По. Рассказ начинается с прекраснейших во всей прозе Лавкрафта (а возможно, и в литературе) описаний [местности], изложенных на двух страницах. Затем следует отчет о том, что уродливая альбиноска Лавиния Уэйтли родила ребенка, отец которого был неизвестен; сообщается также, что местная культура пронизана биологическим разложением. Лишь значительно позже мы выясняем: детей на самом деле было двое. Известный ребенок — гротескный Уилбер, устрашающе уродливый, но выдающийся в интеллектуальном и физическом плане. Повзрослев, Уилбер пытается получить доступ к ужасающему «Некрономикону» в библиотеках Мискатоника и Гарварда, вызвав тем самым подозрение у академиков в обоих университетах. В конце концов, однажды ночью при попытке тайно пробраться в Мискатоникскую библиотеку Уилбера убивает сторожевая собака, причем его труп претерпевает крайне неприятное и стремительное разложение на глазах трех свидетелей-профессоров. Примерно в то же время его прежде неизвестный брат, невидимый гигант, неизмеримо более чудовищный, чем Уилбер, выбирается из дома и разрушает несколько ферм, разбросанных по окрестностям Данвича. На вершине близлежащего холма трем сотрудникам Мискатоникского университета наконец удается убить это существо. Тем самым они спасают Землю от ее опустошения монстрами из иных миров.

Специалист по Лавкрафту С. Т. Джоши выражает сдержанное отношение к этому рассказу[79], главным образом потому, что Лавкрафт в нем отступает от своего обычного «аморального» подхода к космосу и отдает предпочтение христианскому образу братьев Уэйтли как злобных существ со звезд, с которыми сражаются добрые люди, И мы, безусловно, должны признать присутствие в этом рассказе христианского символизма: от «непорочного зачатия» Лавинии до образа чудовища, умирающего высоко над головами толпы и взывающего перед смертью к отцу. Но эти элементы, очевидно, не более чем гротескная пародия и не составляют подлинного отступления от образа аморального космоса, присутствующего в других рассказах Лавкрафта. Мои собственные замечания касаются скорее «комиксовости» образа героя — доктора Армитеджа — и абсурдности ритуальных процедур, позволяющих все-таки убить монстра. Во всех прочих отношениях «Ужас Данвича» — захватывающая история, восхитительно изложенная и открывающаяся самыми совершенными страницами из всего наследия Лавкрафта.

26. Одинокие скрюченные фигуры

«Сам не зная почему, путешественник не решается спросить дорогу у одиноких скрюченных фигур, сидящих на полуразвалившихся крылечках или работающих на покатистом лугу посреди разбросанных там и сям камней. Эти фигуры выглядят столь тихими и скрытными, что сразу чувствуешь присутствие чего-то угрожающего, от чего лучше держаться подальше» (DH 370; ДУ 165 — пер. изм.).

Это фрагмент блестящего двухстраничного введения к рассказу. В отличие от множества подобных пассажей Лавкрафта, этот чисто атмосферный: нет никаких указаний на то, что «одинокие скрюченные фигуры», населяющие сельский Массачусетс, как-то связаны с иномирными созданиями, или что они являются гибридами, среди предков которых числятся таковые создания, как в Инсмуте. Тем не менее этот пассаж намекает, что с этой местностью что-то глубоко не так и это делает ее подходящим домом для того ужаса, который вскоре развернется в Данвиче.

«Сам не зная почему, путешественник не решается спросить дорогу...» (DH 370; ДУ 165). Спросить дорогу — далеко не всегда первая потребность путешественника, но Лавкрафт уже дал понять, что в этих местах можно оказаться, только если «сбиться с пути на развилке дорог» (DH 370; УД 90). Следовательно, понадобится помощь в отыскании направления, однако подойти к загадочным фигурам вы не решитесь. Подобно «духу этого создания» и «общему впечатлению», проглядывающему за конкретными зоологическими характеристиками идола Ктулху, эти смутные фигуры выглядят угрожающими не в силу какого-то исчерпывающего списка внешних качеств, а благодаря зыбкому ощущению их реальности, более глубокой, чем все поверхностные качества. Но эту тему мы уже обсуждали прежде. Ключ к данному пассажу в следующем. Ускользающая зловредность обычно возникает у Лавкрафта только в связи с конкретными чудовищами, или идолами, или омерзительными персонажами, или группами таковых. Но здесь целая часть Массачусетса кажется пропитанной зловещей атмосферой, несмотря на ее второстепенную связь с событиями, разворачивающимся исключительно в Данвиче. Это первая лавкрафтовская попытка создания «weird-географии», «weird-антропологии» или «weird-социологии». Но далеко не последняя.

27. Почти неименуемые извращения и богомерзкие деяния

«...Они образовали свою собственную расу, имеющую явные признаки умственного и физического вырождения и узкородственных кровных связей. Уровень их интеллекта удручающе низок, а летопись их жизни пропитана неприкрытыми злодействами и полускрытыми убийствами, кровосмешениями и почти неименуемыми извращениями и богомерзкими деяниями» (DH 372; ДУ 167 — пер. изм.).

Здесь антропологическая тема продолжается и составляет одно из главных фоновых обстоятельств истории. В упадочном порте Инсмута биологическая дегенерация была следствием сомнительных кровосмешений между людьми и подводными тварями, уже затронутыми собственной дегенеративностью — они и не рыбы, и не жабы. Здесь же, в Данвиче, ответственность за интеллектуальное и физическое вырождение населения лежит, по-видимому, только на самих людях; более того, все запретные кровосмешения происходили, по-видимому, исключительно внутри белых семей. Лавкрафт делает эту картину отвратительного локального распада объемной и драматичной, отказываясь рисовать ее слишком широкими мазками. Мы узнаём, что не все жители Данвича погрязли в вырождении и тупости. В конце концов, «отцы семейств Уэйтли или Бишопов изредка отправляют своих подросших сыновей постигать науки в Гарвардском или Мискатоникском университетах», и в целом «доморощенная аристократия этих мест... еще как-то удерживается на более-менее приемлемом уровне существования». Но все же эта слабая похвала тонет в критике, поскольку «многие из представителей побочных ветвей их генеалогических древ давным-давно уже погрязли в мерзости и нищете, тем самым лишив себя возможности носить доставшиеся им фамилии с честью и достоинством» (DH 372; УД 93). Такие слова не только дополняют зловещую атмосферу рассказа, но и производят комический эффект, подобно отступлению о дурной архитектуре Провиденса в «Зове Ктулху». В истории, посвященной неведомым созданиям из бездны, угрожающим самой жизни на Земле, наш рассказчик находит время на мелкопоместный снобизм и высокопарные рассуждения о биологическом развитии. Но, хотя обычно подобные пассажи у Лавкрафта имеют расистские мотивы, здесь дело не в межрасовых браках, а только в кровосмешении и инцесте.

Также комична отсылка к «явным признакам умственного и физического вырождения и узкородственных кровных связей», как будто таковые признаки прекрасно известны любому образованному человеку и не нуждаются в дополнительных объяснениях. Формулировать неочевидное как если бы оно было очевидным — еще один частый прием в инструментарии Лавкрафта, и он часто встречается в других контекстах. И снова этот прием переключает наше внимание на самого рассказчика, глубоко погруженного в сложноорганизованные биологические предрассудки, которые большинство людей не принимают всерьез. Как летопись городка может «пропитаться злодействами», тоже не вполне ясно, но рассказчик снова выставляет себя комичным, невзирая на зловещий предмет описания. Убийства и кровосмешения здесь «полускрытые», а другие извращенные и богомерзкие деяния «почти неименуемы». Поскольку простые термины недоступности вроде «скрытый» и «неименуемый» рискуют скатиться в клише, Лавкрафт чувствует потребность в некоторых уточнениях. Называя их всего лишь полускрытыми и почти неименуемыми, он позволяет читателю частично ухватить эти наполовину непроявленные преступления, что парадоксальным образом приближает нас к ним, несмотря на полное отсутствие примеров.

28. Внутренние органы, которые отвечали за формирование звуков

«Странность [в речи Уилбера] не относилась к тому, что он говорил, или даже к простым идиомам, которые он использовал; скорее она смутно относилась к интонации или была связана с теми внутренними органами, которые отвечали за формирование звуков» (DH 377; ДУ 171-172 — пер. изм.).

Уилбер Уэйтли вносит нечто новое в рассказы Лавкрафта. В истории Ктулху все персонажи, предположительно являющиеся людьми, являются ими на самом деле, и у нас нет оснований для подозрений физиологического характера. Хотя моряки в «Зове Ктулху» служат мишенью для расистских и этнических оскорблений, они тем не менее являются людьми, как бы низко на тотемном столбе социальной и генетической иерархии рассказчик ни помещал их. В «Цвете иных миров» сияние в колодце обессиливает и разрушает семейство Гарднеров, однако и они стопроцентные люди. Но в случае Уилбера Уэйтли мы видим зарождение мотива, который затем станет одним из классических у Лавкрафта: существо, притворяющееся человеком, но скрывающее в себе куда более тёмную сущность. В рассказах Лавкрафта голос чаше всего является первым признаком того, что с претензией персонажа на человеческую природу что-то не так. Как шутливо формулирует Уэльбек, «когда персонаж, кладя руки на стол перед вами, издает слабый присасывающийся звук, вы знаете, что находитесь в рассказе Лавкрафта; так же, когда вы различаете в его смехе призвук клохтанья или причудливое стрекотание насекомого»[80].

Другие элементы этого пассажа тоже классически лавкрафтианские. Странность голоса Уилбера «смутно относится» к неким характеристикам, а не четко отождествляется с ними. В повседневной жизни мы различаем в человеческом голосе широкий спектр интонаций, но они редко производят на нас впечатление нечеловеческих. Также обычно они не заставляют нас сомневаться в тех органах, которые отвечают за формирование звуков: насколько мы знаем, обычно это просто легкие, горло, язык и губы, за исключением редких случаев, когда серьезные хирургические вмешательства вынуждают использовать электронные устройства. Однако в случае Уилбера Уэйтли что-то смутно не так с интонацией, а также, по-видимому, с тембром — намек на то, что его речь производится не теми органами, которые люди обычно используют для коммуникации. В контексте общей темы объектов, отделенных от их качеств, можно сказать, что голос Уилбера становится странной автономной сущностью, более не идентифицируемой с ее столь же странной поверхностной интонацией. Это, в свою очередь, приводит к имплицитному разрыву между голосом и его физической основой.