Чтение онлайн

И все же эти заявки на роль Эйнштейна сделаны до последнего и самого ужасного открытия. В 10:15 вечера Лейк объявляет: обнаружен «громадный окаменелый предмет в форме бочонка, совершенно непонятного происхождения — то ли это растение, то ли заросший экземпляр какого-то неизвестного науке лучистого морского животного» (ММ 498; ХБ 479). Сверхэйнштейнианский момент наступает в «11.30 вечера. Внимание — Дайер, Пейбоди, Даглас. Дело высочайшей — я бы сказал, исключительной — важности. „Аркхему“ нужно сейчас же сообщить на главную станцию в Кингспорте. Странный бочкообразный организм относится к архейской эре, и это он оставил отпечатки на камнях» (ММ 498; ХБ 479). Последнее — скорее ужасающее озарение в области практики, чем теоретическое открытие, ведь бочкообразные существа (они же Старцы) вскоре уничтожат Лейка и всю его группу. Для политики и военной науки это могло бы значить то же самое, что и Эйнштейн для физики или Дарвин и Лейк для биологии.

55. Прочные, как кожа, но упругие

«10.15 вечера. Важное открытие. <...> Оррендорф и Уоткинс, работая под землей при свете фонарей, обнаружили громадный окаменелый предмет в форме бочонка, совершенно непонятного происхождения — то ли это растение, то ли заросший экземпляр какого-то неизвестного науке лучистого морского животного. Ткани... прочные, как кожа, но местами сохранившие удивительную упругость» (ММ 498; ХБ 479).

Особенно интересно последнее предложение: «...Прочные, как кожа, но местами сохранившие удивительную упругость». Мы уже несколько раз сталкивались с дизъюнкциями Лавкрафта, такими как «бессмысленное хихиканье или шепот». Как уже отмечалось в подобных случаях, такие дизъюнкции не описывают выбор между двумя ограниченными возможностями, но пытаются нащупать некую едва различимую третью возможность, которая указывает на постоянно ускользающее усредненное значение двух слов. Например, речь сына Нейхема, недавно потерявшего рассудок, становится чем-то средним между хихиканьем и шепотом, что бы это ни значило, и, кроме того, теряет осмысленное значение. Но в последнем предложении приведенного отрывка мы имеем дело с еще более явным смешением. Фразу можно свести к простейшей форме: «прочные и упругие». Выбирая вариант «прочные, но упругие», Лавкрафт указывает нам на парадоксальный контраст между двумя прилагательными. В результате мы оказываемся в ситуации сходной с «бессмысленным хихиканьем или шепотом». Мы можем сказать, что бочковидные окаменелости демонстрируют «бессмысленную прочность и упругость», а описание сына Нейхема можно перефразировать как «он говорил, хихикая, но шепотом».

Смысл «прочных, но упругих» уточняется. «Прочные, как кожа» — это похоже на довольно высокий стандарт прочности, но вдруг мы понимаем, что речь идет о древнейших окаменелостях — в таком случае сравнение с кожей все равно, что сравнение с желатином. Во второй части предложения слово «удивительная» выполняет обычную двойную функцию типичных у Лавкрафта прилагательных, указывающих на крайнее изумление: рассказчик, выражая за нас наше удивление и заодно давая подсказку о состоянии ума профессора Лейка, представляет его как искреннего и заинтересованного свидетеля (в этом случае, скорее трагического, чем комического персонажа) и побуждает читателя воспринимать невозможное как вполне приемлемое, Наконец, уточнение «местами сохранившие удивительную упругость» добавляет нотку продуманной точности, которая придает убедительности невозможному соединению прочности и упругости в окаменелости, задавая для него определенные физические границы.

56. Примечательна симметрия, присущая растительным организмам

«Не могу положительно утверждать, что находка принадлежит не к растительному, а к животному царству, но, скорее всего, это так. Вероятно, это поразительно эволюционировавший представитель лучистых, сохранивший притом ряд первоначальных особенностей. <...> Примечательна симметрия, присущая растительным организмам с их вертикальной структурой, а не животным — со структурой продольной» (ММ 500; ХБ 481-482).

Несколько бочкообразных чудовищ найдено в почве Антарктиды. Будучи древнее, чем самые ранние простейшие, эти окаменелости по прочности сопоставимы всего лишь с кожей — и притом упругой. Теперь мы узнаём, что существ можно расположить между царством животных и растений; «скорее всего» это животные — слабейшая из возможных форм убежденности. Странно, что такая неуверенность проистекает исключительно из визуального исследования анатомии. Двумя страницами ранее Лейк сообщал: «Странный бочкообразный организм относится к архейской эре, и это он оставил отпечатки на камнях» (ММ 498; ХБ 480). Способность оставлять следы в окаменелостях свидетельствует о движении, поэтому, когда Лейк относит существо «скорее» к животным, это вызывает беспокойство. Здесь начинаются уже не эпистемологические колебания между животным и растением, вызванные недостатком данных, но неопределенность, которая предполагает возможность помыслить гигантские растения, движущиеся по поверхности земли.

Второе предложение представляет собой нелепую попытку примирить шокирующую окаменелость с актуальным биологическим знанием. Прежде всего, представление о «поразительно эволюционировавшем представителе лучистых» явно абсурдно. Животные с радиальной симметрией, вроде медузы или морской звезды, принадлежащие к этой группе, устроены очень просто, что совершенно несовместимо со сложной анатомией, описанной в «Хребтах безумия» (ММ 499-500; ХБ 480-482). Рассматриваемое утверждение становится еще более абсурдным в свете отрывка, который мы находим через несколько страниц и который я разберу в следующем подразделе. Поэтому импровизированное обоснование вроде «сохранивший притом ряд первоначальных особенностей» читается как вершина комедийного жанра. Это все равно, что сказать: «Этот новый сорт мороженного похож на поразительно эволюционировавшее ванильное мороженное, сохранившее при этом некоторый привкус обыденности». Кроме того, мы, читатели, отлично знаем, что это существо гораздо страшнее, чем анатомически усложненная медуза.

Третье, и последнее, предложение — прекрасное проявление умения Лавкрафта использовать научное описание в качестве инструмента нагнетания ужаса. Прежде всего это предложение информативно: большинство читателей (за исключением тех, кто знаком с ботаникой и зоологией) не знает, что симметрии растения и животного отличаются коренным образом. Но даже такая объективная постановка вопроса немедленно вызывает замешательство. Ведь мы уже знаем, что бочкообразные существа способны к передвижению: об этом свидетельствуют следы, оставленные ими в древних окаменелостях. Существо, симметрия которого свойственна растениям, лишенное «продольной структуры животных», но тем не менее способное передвигаться по земле — все это вызывает в воображении ужасающий образ.

57. В некоторых отношениях чрезвычайно примитивное

«Нервная система оказалась такой сложной и высокоразвитой, что Лейк не переставал поражаться. В некоторых отношениях чрезвычайно примитивное, это существо обладало системой нервных узлов и волокон, свидетельствовавших в пользу предельного специфического развития. Мозг, состоящий из пяти долей, удивлял своей сложностью» (ММ 503; ХБ 485-486 — пер. изм).

Отрывок интересен как сам по себе, так и в свете дальнейшего. Эти «поразительно эволюционировавшие представители лучистых», безусловно, прошли в развитии настолько далеко, что их мозг состоит из пяти долей, и это не вяжется с их любопытной растительной симметрией. Читатель постепенно оседает под весом научного языка. Несмотря на предположительно растительную структуру окаменелостей, «существо обладало системой нервных узлов и волокон, достигшей едва ли не предельного специфического развития». Выражение «свидетельствуют в пользу» устанавливает тонкий зазор между наблюдаемым феноменом ганглиев и их связей, с одной стороны, и предельным развитием — с другой. Эти два аспекта не связаны непосредственно, скорее здесь имеет место неочевидное отношение, раскрываемое в рациональном предположении или умозаключении. Эта деабсолютизация, производимая переходом от феномена к логическому выводу, еще более забавна, ведь всякий, кто обнаружит ганглиальные центры у растений, не усомнится в том, что перед ним до отвратительности разумное существо.

Еще большее беспокойство возникает, когда Лейк на основании физиологического устройства нервной системы приходит к выводу о том, что эти существа обладали структурой чувственного восприятия, не имеющей известных нам аналогов. Дайер характеризует открытия Лейка так: «Органы чувств у этой твари устроены особым образом и во многом не сходны с органами чувств всех прочих земных организмов. <...> Возможно, у твари было не пять чувств, а больше, — в таком случае ее способ существования не укладывался ни в какие известные нам стереотипы» (ММ 503; ХБ 486). Мы начали с цвета, который можно назвать цветом только по аналогии, а теперь перед нами существо, чувственное восприятие которого не имеет аналогов, несмотря на то, что его нервная система доступна для изучения на секционном столе посреди антарктических просторов. Сцена вскрытия становится еще более абсурдной, когда Дайер от широты своей души добавляет: «Лейк полагал, что для обитателей первобытного мира эти твари обладали очень высокой чувствительностью при четком разделении функций между особями, подобно нынешним муравьям и пчелам» (ММ 503; ХБ 486). Последнее дополнение о муравьях и пчелах делает положение еще более плачевным, вводя неявное предположение о том, что сообщества этих бочкообразных чудовищ в чем-то напоминали рои или колонии.

Ни в одном из предшествующих литературных произведений не было такого скопления таксономических противоречий: «Попытка произвести классификацию на данном этапе исследования была бы просто нелепой. Выглядели они как лучистые животные, но, очевидно, в эту группу не укладывались. Отчасти принадлежали к растительному миру, но три четверти признаков роднили их с миром животным» (ММ 503; ХБ 486). Существа, видимо, имели морское происхождение, если судить по их симметрии и «некоторым другим особенностям» (ХБ 486), что бы это ни значило. И в завершение абсурдной картины это очевидное морское происхождение вступает в сбивающий с толку конфликт с крыльями существа, которые, «во всяком случае, недвусмысленно говорили о полетах» (ММ 503; ХБ 486). Но это еще не всё! Лейк и Дайер, похоже, знают о сходстве этих существ с описаниями, приведенными в жутком «Некрономиконе». И более того, они оба дружат с мискатоникским коллегой Уилмартом из «Шепчущего из тьмы» и знакомы с осьминого-драконо-гуманоидом из первого рассказа, который мы рассмотрели. Лейк сообщает обо всем этом одной блеклой фразой: «Есть сходство и с доисторическими существами из фольклора, о которых писал Уилмарт, — относящимися к культу Ктулху и пр.» (ММ 503; ХБ 482).