Я больше не буду, или Пистолет капитана Сундуккера
Шрифт:
Приснилась ему, разумеется, Зоя Ипполитовна. Будто она пришла к Генчику домой.
– Хватит уж дуться-то. Нам совершенно незачем ссориться. Ведь мы из одного экипажа, с бригантины капитана Сундуккера.
Генчик не дулся. Но от радостного смущения смотрел в пол и шевелил пальцами босых ног. Зоя Ипполитовна ладонью приподняла его подбородок.
– А чтобы ты больше не говорил глупостей, смотри, кого я привела…
И в дверях возник сам капитан Сундуккер. Фома Иванович. Совершенно такой, как на портрете. Он шутливо насупил бурые клочкастые брови и пробасил:
– Значит, этот самый салажонок утверждает, что меня никогда не было? Ну и ну! Столько дней палил из моего пистолета, а под конец нате вам!
– Я больше не буду, – счастливо выдохнул Генчик, глядя на большущие старомодные ботинки капитана. И зацарапал пяткой половицу… И проснулся…
С ощущением потерянной радости.
Так хорошо было во сне и так погано наяву.
В то утро Генчик никуда не пошел со двора. Возился за сараем в своем игрушечном городе. Налаживал из ниток и спичечных коробков канатную дорогу – от Кирпичных скал до городского парка. Наладил. Покатал пружинчиков. Но все это без радости, почти машинально. Крепкая заноза по-прежнему сидела в Генчике. Заноза-тоска, заноза-больная совесть, заноза-обида… А обида-то на кого? На себя, дурака? На жизнь? На Зою Ипполитовну?
«Да, и на нее! Зачем она мне… такие слова… что я обманщик…»
Но эта последняя обида была не настоящая. Генчик нарочно расцарапывал ее в душе. Так с досадой и горьким удовольствием расцарапывают зудящую ссадину. И раз за разом Генчик мысленно повторял:
«Все равно обратной дороги нет…»
Он, конечно, себе врал. Обратная дорога была. Можно поехать в «Бермудский треугольник» и постараться, чтобы все наладилось. Чтобы сделалось, как раньше…
«Не будет как раньше…»
«А ты попробуй. Надуй губы, посопи и скажи – будто и в шутку, и всерьез: я больше не буду…»
Генчик мычал и мотал головой. Ох, до чего же стыдно… Мотал и мычал. И во время очередного мычания нашел Генчика здесь, за сараем, Бычок.
Да, представьте себе!
Бычок стоял, расставив ноги в мятых спортивных штанах. И дергал подол пыльной зеленой майки. И, конечно, смотрел насупленно. Лобастый, со щетинистой стрижкой. С коричневыми, будто кофе, глазами без единой искорки.
Генчик почему-то не удивился. Тоже насупился.
– Здоро во, – сипловато сказал Бычок.
– Привет… – не то хмыкнул, не то выдохнул Генчик. – Ты… – Он хотел спросить: «Зачем пришел?» Не решился. Проговорил неловко: – Как меня нашел-то?
– На водной станции спросил. У того моториста, с которым ты часто ездишь.
– А-а… – И опять не решился узнать: «А чего надо?»
Бычок сказал сам:
– Я твою пластинку собрал. Осколки. Склеить хочу. Тебе ведь, наверно, за нее попало…
– Еще бы! – вырвалось у Генчика. Потому что терять сказку, терять дружбу в тыщу раз хуже самой крепкой нахлобучки, даже если нахлобучка с ремнем.
– Ну вот… А я склею, чтобы она опять… чтобы тебе больше не попадало…
– Не выйдет, – сказал Генчик горько и уверенно. – При склейке нужна сверхточность… И клей особенный. Чтобы даже щелочки не осталось.
– Я умею. – Бычок смотрел теперь уверенно.
– Ну… склеивай, если хочешь… – Генчик, глядя в сторону, пожал плечами. А что ему оставалось сказать?
– Мне нужен последний осколок… – Бычок сделался слегка виноватым. – Он тогда к твоим ногам отлетел, ты его сунул в карман. Помнишь?
Генчик вспомнил.
– Но у меня его нет! Он у той баб… старой женщины, чья пластинка. Я ей отдал, когда рассказывал… Пришел и говорю: «Вот все, что осталось…»
Так оно и было. И Генчик опять пережил сейчас тот момент. Дернул лопатками как от озноба.
Бычок спросил настойчиво:
– Это та, что живет в доме за насыпью?
– Ну да…
– А она этот осколок не выбросила?
– Откуда я знаю? – У Генчика это уже чуть не со слезами. – Я же у нее больше не был.
Бычок, видимо, все понял. А если не все, то многое. Переступил, опять подергал майку.
– Ну ладно, я схожу, узнаю… А может, ты со мной?
– Нет. Я туда больше не пойду… Она … на меня злится.
– Из-за пластинки?
– Да. Нет… Вообще…
Пластинку, может быть, и удастся склеить. А все, что было раньше, сказку о капитане Сундуккере разве теперь склеишь?
Бычок понятливо кивнул. Глянул опять:
– А можно я… к тебе еще приду?
– Ну… конечно. Склеишь и приходи.
– А если я… если не получится… Можно я все равно приду?
Они встретились глазами. У Генчика сорвалось – чуть удивленно и неловко:
– Зачем?..
– Ну… – Бычок сильнее задергал майку. – Может, мы подружимся… когда-нибудь…
Генчик сказал ненатурально, деревянно как-то (видимо, от нового удивления):
– Ладно. Приходи.
Бычок подумал секунду, повернулся и пошел.
Генчик догнал его у калитки.
– Нет, ты правда приходи! Без пластинки! Когда хочешь!
Бычок глянул через плечо. И… улыбнулся наконец. Кивнул и ушел.
А у Генчика заноза-щепка внутри стала меньше. И уже не такая острая. И появилась какая-то надежда. Какая – он сам не мог понять. Прислушался к себе. Постоял у калитки. Потом снова пошел за сарай и постоял там. И решил, что жизнь, может быть, не совсем еще кончена.
Генчик посмотрел на небо. Там были грустные облака. Но не дождевые, а просвеченные солнцем. Под облаками носились туда-сюда несколько круглых темных пятен. Те самые НЛО, которые всем уже надоели и про которые дикторы телевидения каждый вечер говорили, что их нет.
Генчик плюнул, но без досады и даже весело. Потом стал искать в кармане: надо было достать несколько тяжелых шариков, чтобы положить в вагончики игрушечной канатной дороги. Для балласта. А то они слишком болтались от любого ветерка.
Шарики, конечно, нашлись. Но вместе с ними попал в пальцы твердый кусочек. Треугольный и колючий. Генчик достал. Это… это был еще один осколок пластинки. Маленький, с ноготь!
Наверно, он откололся в кармане от того, большого.
Как же Бычок теперь склеит пластинку? Соединит все куски, а в черном диске – треугольная пробоина…
В этих размышлениях, в новых сомнениях и тревогах провел Генчик время до обеда.
В своих терзаниях Генчик не мог догадаться о многом. О главном. Что Зое Ипполитовне тоже не сладко.