Чтение онлайн

— Я не битник. Я сам зарабатываю себе на жизнь. У меня есть деньги, и я не желаю, чтобы ко мне относились как к человеку второго сорта.

13

Я всегда был против тяжелых наркотиков. Они разрушают мозг и убивают человека. Но я также считал, что имею достаточно сильную волю, чтобы контролировать себя и завязать, если что. Я вовсе не собирался становиться торчком. Какого же было мое удивление, когда однажды утром, в начале 1969 года, я понял, что плотно сижу на героине. И все вокруг меня тоже. Кит, Анита, Марианна, Эрик Клэптон — не могли обходиться без героина. «Отвязные шестидесятые», когда все только начиналось, казались временем непрекращающегося веселья, свободным от каких-либо опасностей и страшных предзнаменований. Теперь же мы расплачивались за нашу страсть к удовольствиям.

Все началось с кокаина. Когда я оценил должным образом все фантастические возможности, которые могут дать эти белые сияющие кристаллики, моя жизнь круто изменилась. Если я чувствовал усталость или упадок сил, стоило только нюхнуть — и я опять становился остроумным, общительным, энергичным человеком. Кроме того, кокаин много привносил и в занятия любовью. Под ним я становился великолепным любовником, мечтой любой женщины. Я мог заниматься любовью десять часов кряду, а моя партнерша почти сходила с ума от наслаждения.

— И что, неужели я — торчок? — спросил я как-то у моей девушки. — Нет, я не торчок. Торчки — подавленные, замкнутые люди. А я нюхаю кокаин, чтобы взбодриться и раскрепоститься. Он делает меня общительным и энергичным, а торчки такими не бывают.

Но кокаин — необычный наркотик. Хотя он и не вызывает физического привыкания, однако всегда есть желание нюхать дальше и больше. Иногда это продолжалось трое суток напролет, пока не кончались мои запасы. Ученые, исследовавшие обезьян, научили их самих вкалывать себе различные наркотики. Во время опытов они с удивлением обнаружили, что те вкалывают себе кокаин до тех пор, пока не умирают от истощения. От кокаина не возникает неприятных последствий и ломки (так же, как и от других стимуляторов вроде амфетаминов). Но он вызывает психологическую зависимость, притом удивительно незаметным и коварным путем.

Я нюхал уже так часто и помногу, что стал нервным, гиперактивным и почти не мог усидеть на одном месте. Это уже напоминало паранойю. Как-то раз я был в гостях у друга, в Челси. Я непрерывно ходил по комнате, чесался и быстро что-то бормотал себе под нос — в этом состоянии мои слова уже не успевали за мыслями.

— Сядь-ка, — сказал мне приятель, — и нюхни вот этого. Это поможет тебе успокоиться.

Я сел на марокканскую кушетку и последовал его совету. Снаружи порошок выглядел как кокаин. Мгновение спустя нахлынуло странное чувство, словно воздух клубится у меня в голове. Комната поплыла перед глазами, и я мягко погрузился в бессознательное состояние. Через пару минут я очнулся спокойным и удовлетворенным, словно только что прекрасно пообедал, выпил бутылку хорошего вина да еще и пару часов поразвлекался с хорошенькой девушкой.

— Что это было? — спросил я. — Ощущения потрясающие!

— Это, — с насмешливой улыбкой проговорил приятель, — героин. Ты только что впервые его попробовал.

Внезапно меня охватила странная слабость, как будто я заболел.

Этот опыт меня немного напугал, и я решил не нюхать больше героин. Но согласился попробовать «спидболл» — смесь небольших доз героина и кокаина, которая вызывает героиновую эйфорию, но без обычных последствий, когда ты сначала теряешь сознание, а потом испытываешь слабость. Следующие месяцы я периодически нюхал кокс и «спидболл». Но однажды утром (после пары довольно бурных ночей) я почувствовал себя хреново. Все тело ломило, меня прошиб холодный пот. Я позвонил врачу и сказал, что у меня, кажется, грипп. Он приехал, подтвердил мой диагноз и прописал лекарства. Но ничего не помогало — болезнь, похоже, становилась хронической. Я постоянно чувствовал себя больным и уже побаивался, что подхватил какую-нибудь экзотическую хворь вроде холеры или тифа. Но однажды опять зашел тот мой друг и принес мне «спидболл», считая, что это может помочь. Я втянул в нос мелкую белую пыль сквозь тонкую золотую трубочку, которую всегда носил на шее. Спустя двадцать минут я чувствовал себя совершенно здоровым. Более того, я ощущал себя крепким и полным сил, словно только вернулся из летнего отпуска.

— Просто фантастика, — сказал я другу. — Не знал, что «спидболл» лечит грипп.

— Это не грипп, — ответил друг, — это просто героиновая ломка. Ты подсел, Тони.

Поначалу я не поверил ему. Мне казалось, подсесть можно только если ширяешься, а я в последним раз имел дело со шприцем в глубоком детстве, когда мне делали прививки. Когда же «грипп» вновь возник на следующий день, я наконец понял, что он прав. Я успокаивал себя мыслью, что могу остановиться и слезть в любой момент. Все, чего я хочу, — вылечиться от хронического гриппа и опять прийти в нормальное состояние.

Марианна и Анита подсели очень похожим путем. Их привела в восторг героиновая эйфория, сравнимая с оргазмом, и постепенно они начинали заменять им кокаин. Пару дней они нюхали кокаин, затем становились настолько нервными и гиперактивными, что им требовалось понюхать героин, чтобы немного прийти в себя и успокоиться. Кроме того, на них, конечно, повлияло то, что они чувствовали себя очень одинокими, брошенными. Мик и Кит в тот период еженощно работали в студии (расположенной в саду, окружавшем особняк Мика в Чейн-Уолк) над альбомом «Let It Bleed».

Кит и без того был не особенно сильным любовником, а тут еще сильно уставал и постоянно думал о музыке для нового альбома, так что они с Анитой занимались любовью, кажется, так же редко, как и Мик с Марианной.

Кит тоже теперь жил в Чейн-Уолк, в огромном доме времен королевы Анны, который он приобрел за 26 000 фунтов у министра иностранных дел Энтони Наттинга. Мик был практически его соседом, и они сдружились еще больше. Кит учил Мика играть на гитаре. В то время они вместе написали много песен, включая «Gimme Shelter», «Midnight Rambler» и «Honky Tonk Women». В том, что касалось музыки, они были на самом пике своих удивительных творческих способностей, сочетавшихся с потрясающей производительностью.

Марианну и Аниту научила колоться девушка, снабжавшая их героином. Она показала, как разбодяживать героин, вводить раствор в шприц и колоть его в вену. Они решили, что это очень удобно: ведь вкалывать можно было лишь десятую долю от того, что надо было нюхать.

Я как раз завязал с героином. Все вокруг употребляли его, говорили о нем и ни о чем больше даже не думали — и это меня тревожило не на шутку.

После того как врач предупредил Аниту, что она может потерять ребенка, она тоже ничего не употребляла — разве что иногда, по случаю, нюхала немного кокаина. Желание иметь ребенка было сильнее.

Но Марианна, бедная Марианна, понимая, что теряет Мика, в двадцать один год чувствовала, что жизнь кончена. Она страшно расстраивалась, что выглядит в глазах общества падшей женщиной. Архиепископ Кентерберийский даже отлучил ее от паствы, когда она забеременела от Мика. Внешне она выглядела храброй, красивой и по-прежнему бодрой, но глубоко внутри в ней пряталась испуганная маленькая девочка, которую в восемь лет бросили и отправили в пансион. В общем, вскоре она уже употребляла по четыре таблетки героина в день.

— Помоги мне уйти от Мика, — молила она, когда мы занимались с ней любовью у меня на Мэйда-Вэйл. — Я схожу с ума, а он даже не спит со мной, он весь ушел в работу. Когда я пытаюсь объяснить ему, что гибну от тоски, он просто дарит мне розы, сотни чертовых роз, покупает подарки и говорит, что любит.

Я чувствую себя в ловушке, и я настолько несчастна, что мне и правда нужен героин, чтобы позабыть обо всем. Наверняка он знает, что я подсела, но не хочет признаваться в этом даже себе. Есть вещи, о которых он не желает ничего слышать. Просто старается не замечать их и надеется, что я сама приду в себя, вылечусь, и все снова будет нормально. Если бы только ты забрал меня от него, Тони! Мне надоело, что на меня охотятся репортеры и осуждают все, кому не лень, а так я наконец освобожусь, смогу снова быть собой и наконец пожить собственной жизнью. Самой мне не хватает духу от него уйти.