Чтение онлайн

– Так и есть. Ох, грехи, грехи… Глянь вот. Чудо, вишь, как опалило? Сожгли ладеечку-то.

– Ну е мое! Знать бы наперед… фиг бы у меня эти горячие халландские парни так легко отделались.

– Да бог с тобой, Чудо-юдо, – перекрестился Платон. – Может, и не викинги то вовсе.

– А кто тогда? У нас тут все-таки заповедные воды, а не проходной двор. Точно, они! Страху натерпелись, вот и пошли задирать первого встречного. Ну попадитесь вы мне еще, – проворчал я, глядя на горизонт.

– Зачем грех на душу брать? – укоризненно сказал Платон.

– При чем тут грех? Нечего наших трогать, тогда и мы будем мирными! – заявил я и, опомнившись, пояснил: – «Наших»… я имею в виду русских.

– Да я понимаю. «Наши», «ваши» – этак всякий судить горазд, как будто не все люди одинаково на свет появляются. Только я о другом речь веду: не успели бы твои викинги, едва грань заповедную перейдя, напасть на другой корабль и сжечь его дотла. Такие дела быстро не делаются, уж ты мне поверь. А тут уже и обломки на берег выбросило…

– Погоди, – прервал я. – Это что там лежит?

– Еще обломок, наверное.

– Нет… Человек!

Мы подбежали – и правда, там лежал, вцепившись пальцами в песок, мужчина средних лет, в разодранной рубахе навыпуск, босой. Судя по всему, бедолага еле добрался до линии прибоя, где потерял сознание.

Лицо он имел скуластое, но, как и у Платона, окладистая борода и стриженные «под горшок» русые волосы не оставляли сомнений в национальной принадлежности. Новгородский ремесленник с первого взгляда признал земляка, а едва глянув на золотой нательный крест и богатый рубиновый перстень, с легкостью определил и социальный статус.

– Из купцов будет. Живой ли, соколик? Я прислушался – купец дышал, но слабо.

– Придержи-ка его…

С помощью Платона я аккуратно взвалил найденыша на плечи и понес к дому.

Несколько часов даже в теплой воде не ахти как полезны для организма, особенно в стрессовой ситуации, поэтому мы раздели купца и завернули в одеяла. Он не очнулся, но по изменившемуся ритму дыхания стало ясно, что обморок перешел в глубокий сон.

Баюн внимательно осмотрел пострадавшего и, состроив профессорскую морду (да простят мне эту фразу все профессора – но как сказать иначе, если у кота наличествует именно морда? К тому же наш Баюн умен, и ему подобное выражение вполне пристало), заявил, что ничего страшного у пациента не наблюдает.

– И слава богу, – перекрестился Платон.

– Чудо, надо бы посмотреть, не выбросило ли еще кого на берег.

– Разумно мыслишь, – похвалил я. – Платон, не сочти за труд, пройдись. А я поднимусь в башню, посмотрю на море через зеркало.

– А я останусь дома и присмотрю за гостем, – сказал Баюн, хотя это и так подразумевалось: не требовать же от него, случись нужда, переноски раненых.

– Только не пугай его сразу как проснется, – попросил я.

– О чем это ты, мой лохматый друг? – возмутился кот. – Другое дело, если бы остался ты, тогда имело бы смысл беспокоиться о его пробуждении. А чем, по-твоему, может испугать человека благородное животное?

– Красноречием. Не обижайся, но после того, как был на волосок от смерти, говорящих котов увидать…

– Ладно, убедил, красивый, я буду нем как рыба, – сказал кот и шумно сглотнул – мы ведь еще не завтракали. – Ты только сам-то шапку-невидимку не забудь…

Всматриваясь в зеркало, я увидел на море кусок мачты и несколько досок, пару полупустых бочонков, какое-то тряпье. Потом заметил человеческую фигуру и уже готов был бежать к лодке, но тут разглядел, что в груди у бедолаги торчит рукоять ножа.

Далеко уже, не выловить, а то бы хоть похоронили по-человечески. Но живого человека окликнуть можно, а мертвого среди волн искать? Прими, Господи, душу новопреставленного… новопреставленных, поправил я себя. Сколько их там было?..

Я вернулся в терем коротким путем, через внутренний дворик. Баюн встретил меня на крыльце черного хода.

– Надевай малахай, он уже проснулся.

Организм у купца был на зависть крепкий. Пережив ночной бой, крушение, часы отчаяния в темной воде, он вздремнул часок и вот уже встал свежим и почти бодрым. Тень воспоминаний омрачала бледное лицо, однако по сторонам он смотрел с ярко выраженным любопытством.

Завернувшись в простыню как патриций, купец обошел терем, никого не найдя, пожал плечами и, вернувшись в малую горницу, стал смотреть в окно.

– Чудны дела твои, Господи, – пробормотал он. – Куда же меня занесло? Дерева все южные, терем вроде наш, но образов не видно. Да и не мог я на юге очутиться, никак не мог. Если только…

Что «только», он не произнес, сел на лавку и протянул руку к вошедшему вместе со мной Баюна.

– Дом обжит, а люди где? Эх, кабы ты, котейко, мог сказать…

Ненавязчиво увернувшийся от непрошеной ласки котейко тотчас оглянулся на меня, но я отрицательно покачал головой. Пускай Платон, как придет, все объяснит ему, тогда уж и мы явим себя во всей красе.

Купец между тем продолжал:

– Ох, чую, не обошлось тут без волшебства. Вот и думай, радоваться ли избавлению, или к страшной участи готовиться. А, ладно, что наперед горевать. – Прервал он себя, расправил плечи и потянулся. – Авось да обойдется, не все ж кудесники злодеи… А коли и злодей, так хоть накормит перед смертью, – добавил он, икнув.

Кот вновь посмотрел на меня. Понимаю, понимаю, самому хочется. Сходить за Платоном, что ли? Однако голодные глаза кота и купца заставляли сжиматься сердце, и я вдруг подумал: да в чем, собственно, дело? Психологический настрой у мужика оптимальный. То есть снимать шапку-невидимку, может, не стоит, но на небольшое волшебство новгородский купец наверняка отреагирует адекватно.

Под удивленным взглядом купца и укоризненным – кота, я взял самобранку и расстелил на столе. Эх, жалко, у Платона руки не дошли вчера ее постирать. То есть и я хорош, мог бы сам позаботиться, просто Платон, едва появившись у нас, так решительно взял на себя ведение домашнего хозяйства, что никому уже и в голову не приходило обделять его работой.

А скатерть-самобранку (можете записать, мало ли, вдруг когда пригодится) при постоянном употреблении следует стирать не реже чем через три дня. Без этого блюда пресными становятся. И важно, постирав, ни в коем случае не выжимать – просто повесить на веревку, сама обтечет и просохнет. Не любят самобранки, чтобы их выжимали, непременно что-нибудь переперчат потом.

Впрочем, с нашей-то скатерочкой мы давно уже свои люди. Не обидела она гостя, тут тебе были и щучьи головы под чесноком, и порционные судачки а-ля натюрель, а от приправ такой дух стоял – казалось, сам воздух нарезай ломтями и кушай. Купец судорожно сглотнул, огляделся с самым несчастным видом, размашисто перекрестился и набросился на еду. Баюн требовательно щекотнул ему голую ногу. Новгородец, понимающе кивнув, переставил на пол плошку с чем-то рыбным.