Я хочу ребёнка
Шрифт:
Отдых мне омрачило только одно очень маленькое, но всё же неприятное происшествие. В нашем отеле был бассейн с водой Мёртвого моря. Бассейн был небольшой, не для того, чтобы поплавать, скорее, посидеть. Рядом с ним был ещё один, «обычный» бассейн с подогретой морской водой. Дима шутил, что это из сказки: мертвая и живая вода.
И вот как-то раз, когда я брила в ванной ноги, меня угораздило порезаться. Я не представляю, как это возможно сделать женским станком, но я умудрилась. И когда я, совершенно не подумав, залезла потом в бассейн с мёртвой водой, у меня глаза полезли на лоб – жгло так, что это было невозможно терпеть. Боль была просто невыносимой!
Где-то в глубине души мне казалось, что самое присутствие на святой земле, уже будет целебным и, если я и не забеременею сразу, то я хотя бы избавлюсь от этой ужасной неопределённости, словно ржавчина, разъедавшей мне душу. Я верила, что смогу успокоиться, набраться сил, чтобы смиренно ждать, когда же, наконец,смогу показать Диме эти две заветные полоски. Пожалуй, так и есть – в глубине души я ждала, что тут, в отпуске, забеременею.
В Израиле, я была в первый раз. Сначала меня удивили подсвечники: везде я встречала изображение канделябра на семь свечей, и не могла понять, зачем это. Потом Дима объяснил мне, что это менора – второй по значимости после звезды Давида символ иудаизма, напоминающий евреям о разрушенном Храме. Как я поняла позже, всё в жизни еврея должно напоминать ему о разрушенном Храме.
Позже, уже из Тель-Авива, мы поехали на экскурсию в Иерусалим. Мы стояли перед Стеной Плача, а наш гид – брутальный мужчина с бородой и волосатыми руками, рассказывал нам о Храме. В этом было что-то ирреальное: январь, жаркое солнце, широкополая шляпа, чтобы не сгореть, шелковое платье. Гид прятался от солнца под детским ярко-розовым зонтиком, позаимствованным у дочери, и нисколько не стеснялся этого, хоть и выглядел со стороны несколько странно.
Интересно, что эта трагедия стала своего рода традицией: весь народ теперь вечно живёт в сожалениях, оплакивая свою потерю. Удивительно, но, кажется, даже из страданий они умеют извлечь пользу: если тебе достался лимон – сделай из него лимонад. Эта печать страдания, замумифицированная в таких известных символах, как Стена Плача, например, мне показалось, придавала всей их культуре особый шарм… Хотя, казалось бы, вполне хватило того, что это богоизбранный народ.
А ещё в этом горе была и некая практичность. Гид говорил, евреи выражают свою скорбь по Храму в незавершенности: например, красивая девушка, наряжаясь, сознательно не надевает серьги или оставляет без украшения шею, или, готовя суп, его специально не солят. Мне показалось, что это очень даже удобно. Например, если я на работе готовясь к презентации забуду рассчитать какой-то параметр, я могу просто сказать Сан Санычу: знаете, я грущу о том, что не могу забеременеть, поэтому я не буду доделывать свою работу до конца.
На память у меня осталась фотография: я в огромной соломенной шляпе, в тёмных очках и в белоснежном платье до щиколоток. Там на горе около Стены был ветер, я боялась, он унесёт шляпу и придерживала её, но на фото получилось очень красиво: по ветру развевается платье, шляпа изогнулась, а одной рукой я придерживаю поля. Светка сказала, я на этом фото похожа на невесту, а Мила – что на женщину, которой всё удаётся, потому что у меня там счастливая улыбка.
А ещё мне запомнилась заправка, на которой мы останавливались на обратном пути. Уже стемнело, на трассе не было фонарей, только бескрайнее чёрное поле слева и справа, и звёздное небо над ним. Казалось бы, заправка как заправка, при ней кафе, но кафе было не обычное. Это была франшиза известных в Америке забегаловок «Элвис», нам рассказывали о них, когда мы проходили особенности сетевого бизнеса.
Мне запомнилась огромная гитара перед входом и статуя Элвиса. Тут было всё, как в американских кафе девяностых: красные крикливые диваны, постеры на стенах, музыкальный автомат в углу. За несколько шекелей можно было купить кофе и булочку. Кофе оказался паршивым, а булочка – божественной. Но особенно мне понравилось, что кружка, в которую наливали кофе, уже была включена в стоимость.
Среди нашей группы был незаметный тощий очкарик, я как-то его раньше не выделяла, но при виде кафе у него загорелись глаза. Он-то и объяснил, что дизайн кружек меняется каждый год, что у каждой кружки есть свой номер, потому что они все коллекционные. Он их собирал. Несколько привез из Америки, несколько отсюда. Если не мог приехать сам, выкупал через интернет-барахолку. Тихо-тихо, боясь вспугнуть мечту, он признался, что сам мечтает открыть такое заведение в России. Я была в шоке. Какие странные, однако, у людей мечты…
Перелёт из Эйлата в Тель-Авив прошёл без приключений и уже в аэропорту мы встретились с Аней. Она приехала за нами на машине и ждала у выхода. В ней не было ничего общего с Димой, вообще ничего: Аня была немного полновата, у неё были жгучие карие глаза и жёсткие тёмные волосы, не курчавые, но и не прямые, а как-то неловко торчавшие во все стороны, создающие общее впечатление вороньего гнезда на голове. Именно вороньего – из-за цвета. Она говорила без умолку, постоянно улыбалась, и в целом, производила впечатление весёлой пышечки. Да, пожалуй, Аня больше всего напоминала мне булочку с изюмом: такая же круглая и румяная, пышущая здоровьем и любовью к жизни. Почему-то я не сомневалась, что все беременности проходили у неё очень легко.
Конец ознакомительного фрагмента.