Я - хороший!
Шрифт:
Гульнара снова взглянула на часы. Ещё десять минут. Решила понаблюдать. Её не видит никто — прикрыта кустиками и пластиковой горкой на детской площадке. Зато весь двор для неё как на ладони. На дальнем конце площадки играют дети. К ним привязалась какая-то собачонка с до боли знакомыми повадками и пятнышком на груди. Очень похожа на Акбая. В год смерти мужа куда-то запропастилась их собачка по кличке Акбай. И этот бездомный пёс напомнил пропавшего друга. Гульнара даже хотела встать и подойти к беззаботно играющим детям, погладить собачку. Но не успела…
Вдруг из-за угла стремительной походкой появился Рашид Ахметович, разодетый, как жених. Спешит на встречу. Дети, увлечённые игрой, не заметили спешащего на свидание мужчину. Шумной ватагой выбежав навстречу, столкнулись с ним и упали на землю — визжащая куча-мала. Рашид Ахметович остался внизу. Когда дети, смеясь, вскочили на ноги, Гульнара увидела до неузнаваемости исказившееся лицо мужчины. В гримасе гнева, схватив то одну девочку, то другую, отшлепал, затем пнул в живот весело гавкающую собачонку. Та в визге отлетела на несколько метров в сторону, затем, прихрамывая, сделала несколько шагов по той тропинке, где прошла недавно Гульнара. Прекратила визжать, понюхала следы, затем, подняв мордочку, воздух — знакомый запах!
Так это же её Акбай, на самом деле! Откуда он здесь появился? Чья вещая рука привела?
Девочки с рёвом убежали домой, а собачка, от радости поскуливая и нещадно вертя хвостом, устремилась к найденной хозяйке. Гульнара встала со своего укромного места, подхватила на руки Акбая и, не сказав ни слова крайне удивлённому Рашиду Ахметовичу, прошла твёрдым шагом мимо него.
На поляне
Не поднялась рука у мужчины одним махом смахнуть такую красоту. Осторожно опустил на землю в широком взмахе застывшую косу рядом с сине-голубыми колокольчиками полевых цветов. Они росли, вплетаясь друг в друга с другими цветами, названия которых мужчина не знал, а дальше — ещё какие-то растения. Среди них, островком невиданной красоты, ромашки с желтыми глазами смотрели немым укором: «Ты что? Хотел нас срезать просто так, чтобы мы засохли здесь, на поляне?!».
На суровом, загорелом мужском лице появилось подобие улыбки. «От этой красоты млеет супруга. Может, собрать перед уходом, подарить ей?!». Продолжая удивляться тому, что его душа от чего-то стала смягчаться, увидел растущую гроздьями землянику: «Надо будет набрать деткам, пусть побалуются».
Затем смахнул ладонью пот, стекающий по середине широкой груди, и, снова хватившись за древко косы, продолжил размеренную косьбу…
Вжжжть-вжжжть, вжжжть-вжжжть…
Коса косила, а мужчина, вот удивительное дело, стал напевать под нос мелодию, пришедшую на ум: «Ээээх, ухнем… Ээээх, ухнем…». Честно говоря, там и мелодии-то не было. Так, проговаривал себе под ритм движений. Но от этой мелодии, ритма ему становилось легче и отвлекало от повседневных дум. Дело спорилось, а солнце тем временем нещадно палило… Только это не помешало оводу сесть на его голую потную спину и укусить так, что он воскликнул: «Черт!». Он отбросил косу и шлепнул правой ладонью по спине: «Как люди. Норовит в спину. Делать чёрное дело за спиной.»
Мужчина снова взял косу и, опершись на древко, стал смотреть грустными глазами на раскинувшееся на холме родное село. Нет ничего тяжелее и неприятнее неизвестности. В другой раз ему и суток не хватало, чтобы дела делать, а тут будто время остановилось, замерло пространство, в котором он находился. Нашли время проводить собрание. А он возьми и сбеги из села, под гору, на покос. Как будто себе назло. Вот кто спросил его, хочет ли стать главой сельского поселения? Никто. Взяли и с бухты-барахты выдвинули. Мол, наш человек, деревенский, умеет проявлять заботу о людях…
Хотя он много лет работал в местной школе учителем и на этой почве завоевал авторитет, уважение местного населения и районного руководства, но никогда не задумывался о властной карьере. И эта неожиданная весть что-то сделала с мужчиной, что-то перевернула в душе… «Неужели просто так можно скинуть прежнего мутного главу?! Неужели так просто он отдаст власть?! Наверняка у него есть поддержка Главы района…»
Прежний был чужим. Пришлый. Начал свою деятельностью в должности главы сельского поселения, как говорится, за здравие, а продолжил за упокой. Первые полгода чуть ли не с каждым за руку здоровался, а затем его как будто подменили. Взгляд — поверх носа, голос — басом, разговор — презрительный. «Хочешь узнать человека — дай ему власть! Власть портит человека… Перестает замечать окружение. В первую очередь — забота о себе, а не о деревне… Смотри, во что он превратил село, а? Какая была конная ферма, сколько было отар — ничего не осталось. А про технику, мельницу, автопарк говорить даже не хочется… Ладно хоть не успел распродать земельные паи людей. Без земли деревенский люд, что дед на смертном одре…»
Мужчина в тяжелых, сумбурных думах и не заметил, что скосил почти половину поляны. Перед взором раскинулись ровные полосы покоса. Положив на видном месте косу, мужчина двинулся в сторону ивовых кустов на окраине поляны, где он оставил банку домашнего кваса. Туда не падали прямые лучи палящего солнца. Достал банку, отмахиваясь от назойливых комаров, выбрал удобное место на толстом ковре из скошенных трав. Сел, вытянув ноги, затем открыл капроновую крышку, жадно припав сухими губами, отпил два крупных глотка, отдышался и снова начал пить холодный квас, теперь уже смакуя, медленно, пока не напился. И опять полезли мысли о прежнем главе (о прежнем ли?): «Вот неймется ему… Был бы местный — стал бы думать о родной деревне, об односельчанах. А тут за пять лет все распродал… Зачем ему техника, зачем ему скот, зачем ему дороги…»
Мужчина закрыл крышку, не вставая потянулся к кустам, поставил банку и откинулся на траву, закинув одну руку за голову. Другой рукой сорвал травинку, вставил между губ. Взгляд устремился на кучистые облака.
«Сидят наверху — нет времени увидеть эту красоту. В глазах туман обогащения. Как будто две жизни хотят прожить. Посмотри, какая красота вокруг! Воздух, небо, цветы, тишина… Плюнь на всякие совещания, собрания и наслаждайся… С другой стороны, этот чужак уже во всех странах побывал. В эту зиму Индию слетал с женой, дети не в Казани-Москве учатся, а за границей — один в Турции, другой в Англии. Неужели бы мои не могли там учиться?!»
Мужчина яростно вырвал из губ травинку, которую начал жевать неосмысленно. Во рту осталась горечь. Такая же горечь в душе от этих дум. Он резко встал на ноги. Взглядом нашёл косу, начал искать в карманах, засученных до колен брюк, точилку. Поднял за древко косу, слегка воткнул ее кончиком в землю, хорошенько наточил, и, проверив большим пальцем остроту заточки, удовлетворённо выпрямился.
Хотя он понимал, что здесь он находится лишь для того, чтобы убить время и погасить волнение, но войдя в раж, направился в сторону росшей по пояс травы.
Вжжжть, вжжжть, вжжжть…
Какой дурак в это время косит траву? В такую жару мудрые люди ждут утреннюю росу для косьбы… Тогда и коса остра, и трава послушна…
«Все равно придётся прийти на собрание. А то скажут, мол, испугался, какой из него руководитель? Вот, дурак… Другой бы на моем месте, нос — кверху, совесть — книзу, ходил бы по домам, уговаривая отдать голоса за него. Ладно, будь — что будет! Свято место пусто не бывает. Если бы этот чужак не попался на махинациях с ветеранскими квартирами, до сих пор бы ходил кум королю… Ан нет, дети-внуки ветеранов грамотные теперь — до Москвы дошли…»
Кончик острой косы внезапно нашёл препятствие и размеренный ход мужчины запнулся. Оказалось, что инструмент воткнулся своим кончиком в небольшую кочку с муравейником. Растревоженные муравьи забегали в панике. «Проклятье! Не заметил — трава высокая… Ну-ка, ну-ка, не бегайте под ногами… Вон туда направляйтесь, если жить хотите…» Мужчина, отложив косу, присел на корточки рядом с муравейником и стал наблюдать за деятельной суетой муравьев. «Вот так и люди. Стоит растеребить размеренный ход жизни — начинается беготня, паника, суета… Но проходит время, находится лидер, который ставит жизнь в нормальное русло, организовывает людей, даёт работу, помощь…»