Я иду искать. История первая
Шрифт:
Йерикка говорил спокойно, но Олег заметил вдруг, как дрожат у него губы.
— А для тех, кто поумнее, — продолжал он ровно, — можно и философского туману напустить. Мол, раз в мире всё едино — то и добро со злом — две стороны одной медали... Как посмотреть!
— А в вашей Верье есть место злу? — задумчиво спросил Олег. Йерикка покачал головой:
— Верья — это семья. А зло возникло позже, как отрицание всего, что делал и дал людям Род. Зло с добром — не две стороны одной медали, а два разных мира. ДА и НЕТ не могут быть одним словом. Зло и Добро не могут быть одним делом... Так вот. Поставили данваны на зверскую половинку в человеке — и выиграли. Уже когда восстание было — половина южан за них дралась. Тупо дралась, со страхом, на славян не похоже совсем — но ДРАЛАСЬ! А сейчас там и того хуже, на юге... Ничего в людях нашего не оставляют. Ни закона, ни языка, ни обычая, ни памяти... В ком воля и честь сохранились — тех после войны перерезали. Сам ведь шёл по обезлюдевшим местам — это тогда их опустошили. В лесовиках только страх и остался. А в горожанах... — Йерикка недобро шевельнул уголком рта.
— Это правда, что там свободно продают нарко... дурь? — поправился
Олег. Йерикка немного досадливо проворчал:
— Да знаю я это слово — наркотики... Продают. И ещё много вещей делают, о которых здешние горцы и представления не имеют. Да и ты, наверное, тоже.
Йерикка ошибался. Олег — в основном понаслышке, по газетам и телевизору — всё-таки представлял себе, кажется, какое общество там, на юге, отгрохали данваны. То самое «свободное и демократическое» которым гордятся на Земле политики. По крайней мере — очень похоже, если судить по услышанному. Взрослые знакомые, друзья, наставники Олега, его отец — они это общество презирали, и мальчик принял от них такое же отношение, хотя, если честно, лично ему это общество ничем не досадило... А так ли уж ничем? А те уроды, с которыми сцепился Вадим, когда они начали приносить на школьный двор наркоту и толкать её соплякам? А две его, Олега, одноклассницы, которых нашли за городом — изнасилованных, с перерезанными горлами? «Лица кавказской национальности» затолкали их в машину среди бела дня, на людной улице — и этих подонков так и не нашли... А серые от скуки и безделья стайки его ровесников, шатающихся вечерами по улицам? Да, он, Олег, сам близко не сталкивался с этой жизнью. Но достаточно хорошо её знал — Йерикка ошибался...
— У нас очень похоже, — хмуро сказал он. Йерикка удивился:
— И у вас? А старики рассказывали, что ваши — ну, кто нам помогал — говорили: на Земле по-другому...
— Было, наверное, по-другому, — осторожно ответил Олег. — Но сейчас похоже на то, что ты рассказываешь...
— Значит, и у вас... — помрачнел Йерикка. — Тогда вообще край. Наши многие ещё надеются, что от вас снова помощь придёт. А кому тут помогать-то? Во всех горах полсотни племён, не больше ста пятидесяти тысяч человек, они за старые предрассудки цепляются. Ну, ещё анласы... И всё. Остальные гниют заживо.
— Почему же ты не убежишь? — спросил Олег. — Не на юг, а куда-нибудь ещё... На другой континент, я не знаю...
— Во-первых, я даже не знаю, есть ли другие континенты, — улыбнулся Йерикка. — В школе учили, что на Мире их только два — наш, большой, и Анлас — он меньше почти вдвое. А там тоже данваны разгуливают, как у себя на Невзгляде. А во-вторых... — он помедлил. — Понимаешь, я их ненавижу. Данванов. Даже не за отца, мать и братьев. Тут дело такое, тут война... Я их ненавижу за то, что они с нами сделали. За их тупую надменность и беспощадность ненавижу. Куда унести такую ненависть, в каком скиту её спрятать, Вольг? Да, можно ненавидеть и прятаться. Но я хочу ненавидеть и мстить. Даже если совсем нет надежды на победу... Лучше умереть, чем бежать, оплакивая своё поражение. Для мёртвых поражения нет.
— Ты веришь в богов? — поинтересовался Олег. Йерикка глянул строго:
— Я верю, что во мне есть что-то, не дающее делать подлости, — ответил он. — Если это не бог — то что?
— Совесть, — предположил Олег. Йерикка ответил:
— А это просто другое имя бога.
— А ты видел данванов? — спросил Олег, позабыв, что и сам их видел.
— Видел, — кивнул Йерикка. — Без их доспехов — видел, ты ведь про это спрашиваешь? Они рослые, могучие, с надменными лицами. Внешне — вполне люди. А вот детей и женщин их я не видел ни разу. Они их не привозят с Невзгляда... или откуда они там... и из наших там никто не бывал. По крайней мере, — поправил себя Йерикка, — никто оттуда не вернулся...
Гоймир что-то пробормотал во сне, выбросил из-под спальника руку и треснул ею Олега по носу. Олег отпихнул её — Гоймир даже не проснулся. Хмур, похоже, уснул. Йерикка тоже больше ничего не говорил — лежал с книжкой на груди, смотрел вверх и улыбался каким-то своим мыслям...
— Знаешь, — вдруг сказал он, — в отцовской библиотеке были книжки с Земли. Я умею читать и кириллицей... У моих родителей действовал канал связи с вашим миром — будь они живы, помогли бы тебе... Так вот. Среди прочих там была такая тоненькая книжечка в мягкой обложке. Сборник стихов «Альтернатива». Не все стихи хорошие, много было таких, что поют по данванской указке — в смысле, похожих на них... Но кое-какие мне понравились. Ты вообще любишь стихи, Вольг?
— Я? Н-н-н-н-н... — Олег затруднился с ответом. Если брать школьную программу — нет. Песни? Но это же не стихи... Он уже хотел ответить, что не очень, но вспомнил стихотворные предисловия к главам «Волкодава». И ещё — Киплинга, которого как-то начал читать со скуки, а потом... — Скорее да, чем нет, — решился с ответом он.
— Тогда послушай, — предложил Йерикка. — Я не помню автора, а стихи запомнил, потому что понравились...
И он начал читать — просто, очень обыкновенно произнося слова...
— Воды нашей реки то недвижны, то бешено быстры, И не в силах никто предсказать накануне их ход — Словно звуки из-под нервной руки пианиста, Что играет без нот, и не знает двух нот наперёд. Клавиш чёрных и белых вековой разговор — Наши белые дни, переложенные чёрными днями, Но мелодия льётся, и никак не погаснет костёр — Значит, мы не одни, значит, кто-то невидимый с нами. Ах, господа, ваши руки и помыслы чисты В вечной битве за право мужчин быть всегда наверху — Но, стреляя друг в друга, я прошу не попасть в пианиста — Их так мало осталось на нашем мятежном веку. Он всем вам нужен — он и сам это не понимает, Соединяя ваши души в пассажи свои, И к тому же, кто ещё вам сыграет В день, когда вы окончите ваши бои? Попеременно, вправо и влево толкая веслом, Движемся мы в старой лодке по воле теченья — Вот и арена, где зло будет биться со злом, И седой пианист потихоньку играет вступленье...Примерно с середины Олег перестал слышать слова. Остался лишь РИТМ — горьковатый и печальный, как запах полыни в степи. Иного сравнения Олег не мог подобрать — и оно казалось ему точным. И только когда Йерикка закончил читать, мальчишка встрепенулся, вспомнив фамилию автора, чьи песни он слышал на отцовских кассетах — фамилию, для большинства его ровесников обозначавшую лишь ведущего программы «СМАК»:
— Это же Макаревич!
— Может быть, — кивнул Йерикка. — Понравилось?
— Я почти не слышал, — признался Олег. — Слов не слышал, я имею в виду. Я... я ВИДЕЛ.
Это звучало глупо. Но Йерикка понимающе кивнул:
— Всё правильно. Ты точно сказал. ВИДЕЛ...
Лёжа с чуточку приоткрытыми глазами, Олег наблюдал, как Гоймир в коленно-локтевой позе подбирется к Хмуру. В правой руке Гоймира была банка с жиром для смазки оружия, на лице — выражение, характерное для охотника, загнавшего крупную дичь. Йерикка, жевавший кусочек ольховой коры, поглядывал на происходящее через плечо. Морок, сидя на «постели», затягивал ремни кут.
Хмур неожиданно ловко взял руку Гоймира на излом и резким движением ткнул банку ему в физиономию, а сам, выскочив из спальника, метнулся к бадье с водой, из которой умывались ребята. Гоймир с проклятьями начал стирать жир, залепивший ему глаза.
С кормовой палубы свесился один из охотников:
— Й-ой! — завопил он. — Да у них веселье!
— Ты по делу, или как обычно? — Йерикка сплюнул кору. Сверху свешивались и другие физиономии, на всех читался живой интерес.
— Вообще-то завтрак подходит, — заметил кто-то. — Вольг пробудился?