Чтение онлайн

«Или мотнем в аэропорт и возьмем три билета в Сочи. Сами отдохнем, и Варя подышит морским воздухом».

Последнее эсэмэс, полученное в начале обеда, когда я завариваю кофе и опрокидываю его на Катин отчет, срывает чеку с гранаты моего терпения и обрушивает на голову четкое осознание: дальше тянуть просто нельзя. Нужно встретиться с Крестовским, разрешить все, что между нами накопилось, и выстроить допустимые личные границы, через которые перешагивать нельзя.

Да, мне было бы намного легче это сделать, оттолкни я Игната тогда в ресторане или не позволь себе лишнего в его автомобиле, но случилось то, что случилось. Прошлое, к сожалению, не может быть переписано по взмаху волшебной палочки, но в настоящем мы можем быть двумя рассудительными, ответственными, трезвомыслящими людьми. Ведь так?

В конце концов, я глубоко замужем, Игнат практически женат. И нас не объединяет ничего, кроме моей дочери, не знающей, кто ее настоящий отец, и безумного не имеющего нормального объяснения влечения.

— Кать, я в «Кросс групп». Без большой надобности не звони.

Пронесшись по офису, как смертоносный ураган, и уронив две кружки, один телефон и гору бумаг, я вылетаю из здания бизнес-центра напрочь выбитая из состояния душевного равновесия. Ковыряю носком стильных кроссовок на высокой платформе асфальт, то и дело одергиваю край светло-бежевого атласного топа на тонких бретельках и никак не могу избавиться от несуществующих пылинок на такого же цвета классических штанах.

Путаясь в собственных подгибающихся ногах, я запрыгиваю внутрь подъехавшего такси с желтыми полосами на белом боку и также стремительно врываюсь в приемную принадлежащей Крестовскому фирмы.

— Здравствуйте. Чем могу помочь?

— Добрый день. Скажите Игнату… Дмитриевичу, что к нему Аристова Лилия Романовна.

— У вас назначено?

— Нет, но…

— Тогда придется подождать, он сейчас занят.

Медленно закипая, я раскрываю рот, готовясь выдать десяток аргументов, призванных убедить вымуштрованную секретаршу в том, что мне крайне необходимо попасть к ее шефу. А вместо этого оказываюсь в надежных крепких объятьях Дмитрия Алексеевича, грациозно выплывающего из кабинета Креста в этот момент.

Отец Игната шутливо взъерошивает мои и без того растрепанные волосы, подмигивает лукаво и улыбается широко, безумно сильно напоминая своего сына в эту секунду.

— Лиля, милая, какими судьбами? К Игнату приехала рабочие моменты обсудить? Это хорошо, это правильно. Я к тебе на следующей неделе заскочу по нашему вопросу, если не передумала. Так, Аннушка, сделай-ка нашей гостье твой фирменный капучино с ореховым сиропом.

Дезориентировав меня бронебойным обаянием, Крестовский-старший провожает покровительственным взглядом убегающую исполнять его указание девушку, после чего поворачивается ко мне всем корпусом и серьезнеет, в одно мгновение теряя и беспечность, и задор.

— Ты не кипятись, милая. Не спеши бить посуду. Чего удивляешься, глаза выпучила? У тебя же на лице все написано. Это тогда вы с Игнатом были молодые, импульсивные… Неужели, не повзрослела, девочка? Выслушай сначала его, сама выскажись. Может и получится починить то, что сломали?

Этот как всегда мудрый, полный неиссякаемой энергии и гармонии мужчина напоследок сжимает меня в мягких, словно шелковое одеяло, объятьях, и удаляется, едва слышно шепнув:

— Удачи, дочка.

И у меня от этого ласкового обращения, от которого я порядком отвыкла, щемит за грудиной и слезы выступают на глазах. Так что какое-то время я банально трачу на то, чтобы сморгнуть излишнюю влагу и перестать выглядеть, как маленькая расстроенная панда.

Справившись с приступом ненужной ностальгии, я коротким стуком предупреждаю Игната о своем прибытии и вхожу внутрь чужого просторного кабинета с величием королевы. Правда, из королевского во мне только криво налепленный на физиономию фасад-маска, в душе же царят полнейшая сумятица, хаос и неразбериха.

Осматриваюсь вокруг, невольно фиксируя прочный дубовый стол с грудой документов на нем, приютившуюся на тумбочке в углу кофемашину и вызывающие вздох восхищения панорамные окна. Поправляю сползающую с плеча бретельку топа и невольно выдаю всю степень волнения, демонстрируя Крестовскому свои дрожащие пальцы.

— Садись, Лиль. В ногах правды нет.

— Нигде ее нет.

Роняю безотчетно и ловлю такой же сардонический смешок от Игната, выдвигающего для меня высокое кожаное кресло, а затем направляющегося к двери, чтобы забрать у вышколенной в лучших офисных традициях Анны чашку с моим кофе и отдать безапелляционным тоном приказ.

— Меня ни для кого нет.

— Но…

— Ни для кого.

Четко обозначив свои намерения, Крестовский свободной рукой запирает замок, отрезая нас от всего мира, приносит мне любимый капучино и располагается напротив, проводя понятный ему одному анализ.

Прикипает вдумчивым взглядом к моему виску, перемещается к переносице, спускается вниз — к моим приоткрытым губам, и застывает у выпирающей ключицы.

И от этого жгучего внимания меня прошибает то ли током, то ли молнией, то ли чем-то еще позабористей. Отчего язык липнет к нёбу и отчаянно пересыхает во рту.

Предчувствие неминуемой грозы топорщит волосы на загривке, заставляет горделиво вздернуть подбородок и приготовиться к противостоянию, в котором я обязательно потерплю поражение.

Только в темнеющих безднах цвета темного шоколада вместо осуждения плещется раскаяние пополам с полынной грустью.

— Мне стоило еще в прошлый раз спросить у тебя… Почему ты соврала про аборт и уехала в Питер? Почему, Лиль? Не поверю, что разлюбила.

В присущей ему резковатой манере отрывисто чеканит Крест и тянется к графину с водой, чтобы промочить горло. Мне же приходится опустить ресницы и собрать в кулак все свое мужество прежде, чем очертя голову прыгнуть в ледяной омут, откуда нет возврата.

— Я любила тебя, Игнат. Господи, ты даже не представляешь, как сильно я тебя любила. Но, если бы я тогда не ушла, я бы не выносила Варю…

Лиля

Около пяти лет назад

— Все анализы в пределах нормы, поводов для паники нет.

Наблюдающая протекание моей беременности врач серьезно кивает нам с Игнатом и пристально изучает лежащую перед ней медицинскую карту с кучей вываливающихся из нее бумажек, которые имеют для меня столько же смысла, сколько латинская письменность — для австралопитеков. Делает множество пометок, испещряя поля кривыми неразборчивыми каракулями, и предельно строго добавляет прежде, чем закончить прием.