Чтение онлайн

Меня удивляло, что женщины, прибывшие вместе со мной на Крит, сразу же стали чувствовать себя на острове как дома.

«Несмотря на нужду, здесь умеют так радоваться жизни, — говорил мне внутренний голос, — что это умение оказывает на женщин почти магическое действие. Здесь мир солнца и покоя. А разве наша страна не культивирует прославление войны?»

Каким-то непостижимым образом критская земля придавала мне новые силы. С каждым днём я всё яснее ощущал это.

Прошло всего несколько месяцев, а запряжённые волами повозки стали доставлять грузы к возрождающимся портам. Транспортным средством, обеспечивающим связь с деревнями, где торговцы и ремесленники предлагали нам свои услуги, служили ослы и рабы. Рабы несли корзины и тюки или на спине, или на длинных шестах, опиравшихся на плечи пары носильщиков.

Почти ежедневно к нам прибывали критяне в поисках работы. За свой труд они получали от нас пропитание. Ремесленники селились в сохранившихся помещениях дворца и принимались за изготовление амфор и блюд, тарелок и кувшинов, тканей и кожаных изделий, словно работали на меня уже не одно поколение. Вскоре в моём распоряжении были уже архитекторы и каменщики, забойщики скота, кожевники, сапожники, каретники, повара и булочники. В Ираклионе и Амнисе осели судостроители, гребцы, здесь же делали паруса.

За короткое время дворец вновь превратился в мирской и религиозный центр, подчинил себе деревни и рыбачьи посёлки, рынки и порты. Он обеспечивал кров мне, моей семье, моему двору, дал приют самым разнообразным мастерским, административным помещениям и вместительным кладовым.

Критяне восхищались лошадьми, которых мы захватили с собой. Чуть ли не с благоговением рассматривали они боевые повозки. Я был счастлив и горд, твёрдо уверенный в том, что столь успешное развитие подвластной мне территории острова — исключительно моя заслуга. Меньше радовало меня то обстоятельство, что Пасифая всё чаще поступала по-своему, и не прекращалась вражда между Айзой и Сарррой. Огорчала меня Гелике, ибо намеревалась разделить со мной ложе, как нарочно, именно в те ночи, когда у меня находились Айза или Сарра. Мне говорили, что Гелике стала ещё прекраснее. Она была самой страстной из всех; я чувствовал, что, если отвергну её, она выберет время и страшно отомстит за это.

Верховный жрец умер, и буквально на следующий день мне предстояло назначить его преемника. Я был так поглощён восстановлением портов в Ираклионе и Амнисе, что поручил урегулировать вопрос с преемником одному из своих министров.

На следующий день ко мне явился Манолис, представившись новым верховным жрецом.

Был ли он свидетелем ссоры с Пасифаей или умел читать мысли?

— Главное, что мешает совершенствованию человека, это то, что люди прислушиваются не к умнейшим, а к тем, кто громче всех говорит, — сказал он словно самому себе.

По моим глазам он догадался, что я его не понял, и заметил, что женщина приносит и счастье и страдание.

— Две женщины, — промолвил он, — приносят двойное счастье, но и двойное страдание. Эта новая рабыня — я имею в виду ту, что ты получил от Келиоса...

— Гелике — не рабыня, — прервал я его. — Она свободная и пришла ко мне по собственной воле.

Жрец только кивнул.

— Она добровольно отдалась тебе во власть и в результате лишилась свободы.

— Разве все мы не ищем счастья? — возразил я.

— Разумеется. Наша жизнь так бедна, что никакие сокровища мира не в силах сделать её богатой. Все источники наслаждения вскоре начинают казаться пошлыми, никчёмными, и мы тщетно ищем истинную радость, подлинное счастье.

Чтобы сменить тему разговора, я поинтересовался:

— До катастрофического наводнения Крит был многонаселённым островом. Куда же все подевались? Возможно ли, чтобы так много народу погибло?

— Вчера я повстречал в Ираклионе одного египетского капитана. Он рассказал, что в период землетрясений, который продолжался около семи лет, многие критяне покинули родину, перебравшись или на другие острова, или на материк. Особенно много, говорят, осело на Пелопоннесе, однако некоторые племена добрались до Финикии и теперь живут в стране филистимлян.

— Критяне, живущие на подвластной мне территории, удивительно быстро покорились мне, — задумчиво произнёс я.

— Тебе помогали боги, а также разобщённость обескровленного населения. Твой успех объясняется их нуждой и страхом, — почти высокомерно ответил он.

— В пещерах в горах по-прежнему живут люди. Они бежали туда только из-за того, что оказались разрушенными дома? — спросил я, помолчав.

— Да. Но мало-помалу они возвращаются, хотя на это потребуются, пожалуй, ещё многие годы. Эти пещеры всегда были излюбленным местом критян. Там укрывались от непогоды, туда перебирались на лето, поскольку там царит прохлада. Во время военных действий пещеры служили убежищем, сторожевым и наблюдательным пунктом. Их использовали в качестве хлева; в них хранили сено и ставили ульи; туда изгоняли провинившихся, там заточали, там хоронили и казнили. Они служили каменоломнями и хранилищами для воды, играли роль священных мест и храмов.

Я решил перейти к делу и поведал Манолису о том, что моим братьям — Сарпедону в Маллии, а Радаманту в Фесте — тоже удалось одержать победу.

— Им тоже помогли боги, — стоял на своём Манолис.

— У нас на материке много царств. Мой отец хочет, чтобы так было и здесь. Я — царь Кносса, Сарпедон — Маллии, Радамант — Феста. Надеюсь, у обоих всё будет в порядке, они беспокоят меня.

— Мы пришли и победили; я почти не сомневаюсь, что мы пришли и позволили победить себя.

— Ты сказал «мы», но ведь ты — критянин?

Он кивнул.

— Я пришёл с вами, но я — критянин.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что мы позволили победить себя?

— Искусство Крита оказало большое влияние на материковые царства. Особенно громкой славой пользовались повсюду золотые и бронзовые изделия критских ремесленников. Все ли они попали на материк благодаря торговым связям? И теперь мы почти каждый день становимся свидетелями того, как критское искусство снова подчиняет нас своему влиянию.

Я скривил губы:

— Мы не раз брали в плен критских ремесленников и заставляли их трудиться в наших дворцах. Они изготавливают по своему вкусу оружие и утварь, керамику. Можно сказать, что во многих делах Крит дал нам важный импульс. И это, похоже, опять повторяется.

Я задумался о том, что в результате соприкосновения микенцев с критянами могло явиться чудо некой новой культуры, которая ещё сильнее, нежели критская, была бы способна оплодотворить весь мир.

Словно прочитав мои мысли, Манолис сказал:

— Каждая форма культуры развивается за счёт других. Микенский народ ценил военное ремесло, а критский, наоборот, предпочитал миролюбивое художественное творчество; там почитались война, смерть и пышное погребение героев, а здесь превозносились земные радости. Да, — тихо проговорил он, — если бы вам удалось объединить культуры Крита и Микен в единое целое, способствовать новому мышлению, привить новое понимание красоты и смысла жизни, вы заложили бы основы чего-то такого, что могло бы воодушевить и осчастливить весь мир.