Чтение онлайн

– Заходите, ребята! Сейчас я вам кофе поставлю...

И пошел - оборачиваясь, приглашая нас за собой в квартиру.

То есть, все действительно получалось, как надо.

Я мгновенно глянул на Крокодила.

А Крокодил еле заметно кивнул.

И вот тут я совершил колоссальную, прямо-таки непростительную ошибку, потому что когда мы очутились на кухне, где шипела газовая горелка, а, наверное, еще не проснувшийся Гансик насыпал черный кофе в громадную семейную джезву, то я вместо того, чтобы сразу же, ни на секунду не замедляя движения, как уже репетировал неоднократно, мужественным суровым голосом произнести: "Смерть предателю"!
– а потом сделать то, ради чего мы сюда и явились, как-то нерешительно, словно извиняясь за себя самого, хриплым, севшим чуть ли не до беззвучия голосом окликнул его: "Это...знаешь, что... кофе не надо"!..
– а когда Гансик слегка обернулся, перекатив жилки мышц под лопатками, то я почему-то сглотнул, словно у меня пересохло в горле, и внезапно спросил, будто мы и в самом деле заглянули к нему по-дружески, на минутку:

– Как твои дела? Мы тебя не задерживаем?..

Ничего глупее, по-моему, придумать было нельзя. Я услышал, как Крокодил у меня за спиной буквально крякнул от возмущения, как он там, по-видимому, неосторожно что-то задел, как пристукнула, прилипая к магниту, дверца эмалированной полочки - звякнуло нечто стеклянное, а сам Гансик изумленно вытаращился на меня, и десертная ложечка, полная кофе, немного подпрыгнула

Кожа на груди и на животе у него была очень смуглая.

Вдруг он - понял.

И в ту же секунду медная закопченная джезва вывалилась у него из рук - потекла по плите вода, взлетело облачко пара, ложка с кофе, точно выброшенная катапультой, ударилась в противоположную стену, газовая конфорка мигнула, а разинувший рот, как глубоководная рыба, стремительно побледневший Гансик, неуклюже попятился, вяло переступая ногами, - и все пятился, пятился, распахивая глаза, пока вдруг не ударился головой о тот же кухонный шкафчик.

А, ударившись, словно женщина замахал на нас длинными колышащимися руками:

– Ребята!.. Ребята!.. Не надо!..

У меня даже уши обвисли от этого дрожащего голоса.

В общем, кошмарно все получилось.

Наперекосяк.

Потому что немедленно вслед за умоляющим криком Гансика где-то в недрах заставленной мебелью, тесной квартиры бухнула, точно выстрел, откинутая кем-то дверь, и возник на пороге кухни ушастый худощавый подросток, горло у которого было обмотано белыми тряпками.

Он был удивительно похож на Гансика, тоже - тощий и, вероятно, с ребрами, выдающимися под кожей, с желтыми торчащими патлами на башке, с придурковатой физиономией, даже мягкий извилистый нос его, заканчивающийся каплевидной шишечкой, точно так же, как и у Гансика, свешивался куда-то в сторону, а совиные, круглые, какие-то неживые глаза, кажется, даже сейчас сочились невыносимым унынием.

Словно ему было неинтересно.

Только уши у него подкачали - обвисали по бокам головы, будто два лопуха.

А так - вылитый Гонсик.

У меня даже мелькнуло совершенно дикое подозрение, что может быть, Гансик имеет сына, которого он до сих пор скрывал ото всех, хотя какой-такой сын, откуда, давно бы уже было известно, и только в следующую секунду я догадался, что это, наверное, его младший брат, Карл по-моему, я видел его вместе с Клаусом, между прочим обязанный сейчас находиться не дома, а в школе.

Не могу передать, какая жуткая злость меня охватила: ведь следили же за этой квартирой почти две недели, обсосали, казалось бы, каждую мелочь - просчитали, продумали, проанализировали. И вдруг - такой дурацкий прокол. Ладно мы с Крокодилом, хреновые исполнители. Но Креппер-то, Креппер куда смотрел? Это, как ни крути, его прямые обязанности. Он-то должен был сообразить, насчет мальчика!

Ну, я с ним еще посчитаюсь!

Впрочем, Креппер пришлось немедленно выбросить из головы, потому что подросток задержался в дверях всего на мгновение, лепеча, как ребенок, испуганным голосом: "Гансик!.. Пожалуйста"!..
– а затем, вдруг схватившись за щеки костлявыми смуглыми пальцами, завизжал - как будто его пытались зарезать.

Визг, наверное, слышен был - в соседнем районе.

Это надо было немедленно прекратить.

Я непроизвольно дернулся, чтобы заткнуть рот мальчишке, но стоящий за моей спиной Крокодил, разумеется, опередил меня в этом порыве. Я не знаю, что именно он там сделал, но пронзительное животное верещание, заложившее уши, как будто обрезало - закипела возня, долетел низкий стон, который тоже вдруг оборвался, а затем я услышал шуршание и скрип половиц - будто поволокли по коридору что-то тяжелое.

Оборачиваться я, конечно, не стал: Гансик в этой время уже выкарабкался из прострации и с какой-то замедленной суетливостью двинулся на меня - прижимая ладони к груди и безостановочно повторяя:

– Вы с ума сошли!.. Ребята!.. Ребята!.. Вы - свихнулись!.. Не делайте глупостей!..

Разъезжающиеся глаза его бегали, точно у кролика, а всю кожу, как я внезапно заметил, исчертили поблескивающие струйки пота.

Будто он находился сейчас под неистовым солнцем.

Впечатление было отвратительное.

Следовало, конечно, стрелять, пока он не дошел до меня и пока нам не помешали встревоженные соседи или Охранка, умом я это хорошо понимал, тем более, что и пистолет уже был у меня наготове и оттягивал скрюченную ладонь железной убийственной тяжестью, то есть, стрелять надо было незамедлииельно, драгоценное невосполнимое время уходило капля по капле, но ведь это же был Гансик, с которым мы когда-то играли, и с которым мы бегали наперегонки по двору, и раскидывали поленницы, громоздящиеся за сараями. И мотали уроки, и жевали мороженое в кафе на канале.

У меня не доставало каких-то внутренних сил.

– Ну что же ты?!.
– вдруг закричал Крокодил, снова ворвавшийся в кухню.

Командирский, надсаженный голос его прогремел, как граната.

И, по-видимому, этот яростный окрик, подтолкнул оробевшего Гансика, потому что тот внезапно бросился на меня - как скелет, расставляя напряженные руки.

Он, наверное, собирался выхватить у меня пистолет.

Однако, не получилось.

Он вдруг ахнул, как будто его ударили палкой, а на животе его, немного выше пупка, появилась откуда-то ужасная багровая клякса - словно ляпнули по этому месту густым сиропом, и такая же ужасная клякса появилась у него на груди, а потом - вновь живот, и опять - на спружинивших ребрах.

Выстрелов я почему-то не слышал, я ничего не слышал, я только чувствовал свой указательный палец, дергающий курок, и с какой-то патологической отрешенностью, точно в кино, наблюдал, как Гансик, отбрасываемый тупыми ударами, дико корчится, хватаясь за эти багровые кляксы, как он, будто обезъяна, раскинувшись, мешковато проваливается куда-то между шкафом и холодильником, и как смуглые костлявые руки его утаскивают за собою кухонное полотенце.

Больше я ничего не помнил.

Я не помнил, как мы выбирались из этой невыносимой квартиры, я не помнил, как мы спускались по лестнице и шли через пространство двора, отравленное утренней сыростью, я не помнил, имели ли мы какие-нибудь столкновения по пути - с теми, кто, наверное, высовывался и спрашивал, что случилось, ничего этого в памяти у меня не осталось, почему-то всплывали лишь стены и тротуар, качающиеся будто при землетрясении, - я пришел в себя только на кошмарной помойке, по-видимому, уже в соседнем квартале: меня рвало, буквально выворачивая наизнанку, едкие желудочные выделения обжигали горло, в голове как будто звенел невыносимый комар, я едва успевал глотать сладкий морозный воздух, а вокруг громоздились кучи мусора и железа: ржавые продавленные кровати с ободранной никелировкой, деревянные балки, концы которых грозили щепастым изломом, глыбы вывороченного потрескавшегося бетона, а расщелины между ними были заполнены окаменевшей известкой, мы, по-моему, находились в одной из таких расщелин, и совсем запыхавшийся, наверное, уже выдохшийся Крокодил, кое-как придерживал меня за бока - чтобы я не упал лицом на отвердевшую крошку.