Чтение онлайн

А когда он заметил, что я, вроде бы, оклемался и возвращаюсь в сознание, то, кряхтя, усадил меня на какой-то неровный уступ и, достав из кармана походную армейскую фляжку, заначенную им, по-видимому, как раз для этого, предложил очень буднично, словно ничего не случилось:

– На-ка, выпей, я думаю, что нам полагается...

Водка раскаленным свинцом потекла мне в желудок.

Я едва отдышался.

А Крокодил, в два глотка допив содержимое фляжки, одобрительно крякнул, наверное, расцветая всем организмом, и, с особой заботливостью спрятав фляжку обратно в пальто, произнес все таким же - спокойным, будничным голосом:

– Ну что, похромали отсюда?

– Пошли, - выдавил я.

Мне было невыносимо стыдно.

Потому что я опозорился, как малый ребенок.

Однако, Крокодил, казалось, ничего этого не замечал и, довольно легко поднявшись с ноздреватого камня, потянулся оглядываясь и улыбаясь, как после долгого отдыха:

– Погода-то сегодня какая - чудесная...

А когда мы, продравшись сквозь кучи щебня и мусора, выбрались минут через пять на туманную улицу, воткнутую своим асфальтом в помойку, то он тут же, влекомый, наверное, сверхъестественной интуицией, через два поворота остановился у винного магазина.

И звериный приплюснутый лоб его покрылся озабоченными морщинам:

– Ну так - что? По-моему, мы заслужили?..

Я, ни слова не говоря, протянул ему пару купюр - из тех денег, что на прошлой неделе дала мне Ивонна, и обрадованный этой внезапной щедростью Крокодил, кажется даже с довольным уханьем, скрылся внутри неказистого помещения.

Видимо, он действительно не замечал ничего особенного в том, что случилось.

А, может быть, ничего особенного и не было?

Я вдруг понял, что не могу больше переживать: день был ясный и солнечный, против воли рождающий у меня праздничное настроение, громко чирикали воробьи, таяло в голубоватом небе кудрявое яркое облако, пахло настоящей весной, бухали, открываясь и закрываясь, двери винного магазина, а по правой его стороне розовела матерчатым драным шатром приветливая мороженица.

Я подумал и взял себе узкую твердую трубочку в сахарной вафле.

Это - в память о Гансике.

Мороженое было чудесное.

Девушка за лотком, торговавшая им, слегка улыбнулась.

И я - подмигнул ей, потому что она была - молодая и симпатичная.

6. И Н Т Е Р М Е Д И Я - 1. М Е Ч К О Р О Л Я.

Первый скерринг причалил без каких-либо осложнений: тихо плеснула вода, накатившаяся на пристань, поднялись вертикально громадные весла с выжженными на лопастях петухами, внятным шепотом прокатилась команда привставшего со скамьи рулевого: толстые ивовые циновки, вывешенные с левого борта, смягчили удар, дрогнули позолоченные щиты, сомкнутые в единый панцирь, ворохнулся раздвоенный полосатый вымпел на мачте - задержавшийся у нефтеналивного бака режимный гвардейский патруль, охраняющий в ночное время территорию Порта, даже не успел, как положено было, поднять тревогу: перед изумленными, прикуривавшими в этот момент гвардейцами, будто демоны из-под земли, выросли ощеренные сарацины в пластинчатых мощных доспехах и, присев на кривоватых ногах, которые торчали из лат, будто из коротких штанишек, раскорячившись, поводя из стороны в сторону рогатыми головами, точно вороны, выкаркнули одновременно ритуальное: Хэрр!..
– первый гвардеец сразу же схватился за горло, в котором сидела рукоятка кинжала, а второй, издав нечто вроде детского всхлипа, дернулся было всем телом, чтобы бежать, но точно такой же кинжал, будто в масло, вошел ему в ямочку между ключицами, и гвардеец застыл на неуловимую долю мгновения - как удавленник, с вытаращенными глазами - а затем, издав еще один детский всхлип, повалился на бетонную мостовую, и обтянутые шароварами длинные ноги его - подскочили, ударившись в плиты железными каблуками.

Путь таким образом был расчищен.

Сарацины, как полчища тараканов, хлынули на территорию Порта - задымил жирным чадом мазут, остававшийся в баке, затряслась и, будто сдернутая, рухнула сторожевая деревянная вышка. Новый гвардейский патруль, выскочивший им навстречу из путаницы складских переулков, не мог уже ничего предпринять: оба рослых гвардейца были мгновенно изрублены ятаганами, а их головы - подняты в качестве устрашающего трофея. И даже то, что второй подходящий к берегу скерринг натолкнулся неподалеку от пирса на остов затонувшего корабля и застрял, как на отмели, среди полусгнившего дерева, а орудие береговой охраны, тренированная обслуга которого, наверное, встрепенулась от шума, развернулось по направлению криков и вдруг накрыло его первым же выстрелом, не имело уже никакого значения, потому что те сарацины, которые высадились несколько раньше, тут же, словно обезумевшая саранча, навалились на батарею: засверкали клинки, зашипели в расколотом воздухе быстрые стрелы - охранение батареи было вырезано в считанные секунды - и орудие, которое уже было заряжено для нового выстрела, длинно скрипнув станиной, вдруг крутанулось в противоположную сторону и, подпрыгнув, как обезумевшая лягушка, грохнув, выплюнуло снаряд прямо в окна казармы: с треском вспучились балки, поехала ребристая крыша, и горбатое двухэтажное здание бешено заполыхало

Теперь сарацинов уже ничто на задерживало: скерринги подходили один за другим, скоро вся площадь у корпуса бывшей Таможни была покрыта сверкающей позолотой доспехов. Плотные, как будто отлитые из металла, отряды строились, немедленно прикрываясь щитами - замирали, меняли свои развороты под взглядами командиров, а затем, повинусь приказам высокого атлетического человека, почему-то в отличие от остальных облаченного не в золотые латы, а в черные, полушагом-полурысцой, выставляя перед собой короткие копья, устремлялись в каменные городские просторы, и морозные улицы вздрагивали от их мерного топота.

Этот топот разносился, наверное, по всем кварталам. Во всяком случае, на баррикаде, составленной из трех легковушек, поперек проржавевших остовов которых была навалена всякая дребедень, он был слышен достаточно ясно - очень близкий, накатывающийся, перемежающийся металлическим лязгом оружия.

Доносился он откуда-то из-за канала, в неподвижной воде которого сейчас отражалась луна и огромное, наползающее на нее, зловещее облако.

– Близко, - сказал один из гвардейцев, постоянно зевающий, пытающийся таким образом приглушить изматывающее ожидание.
– По мосту, конечно, пойдут. Прорвались..

А другой, у которого желтели на рукаве шевроны капрала, осторожно погладил свой автомата и ответил:

– Сейчас появятся...

И еще один, третий, гвардеец - без полушубка, прижимающий, как палку, не автомат, а винтовку с исцарапанным, стянутым болтами прикладом, передернул плечами и тихо пожаловался:

– Холодно. Замерз, как собака...

– Так надо было одеться, - сказал капрал.
– По тревоге положено: сначала оделся, потом взял оружие. Что ж ты, порядка не знаешь?

Но дрожащий гвардеец отвернулся и сплюнул:

– Какой там порядок - выскочил из квартиры, как мокрый заяц...

А, который зевал, неестественно усмехнулся:

– Сейчас нас оденут... На три метра под землю - сразу согреемся...

Он, наверное, хотел ободрить себя этой незатейливой шуткой, но его голос предательски дрогнул, и прозвучала она зловеще.

– Не каркай!
– раздраженно сказал замерзший.

А капрал, который, по-видимому, выполнял на баррикаде функции командира, построжавшим казарменным голосом бросил в их сторону: Разговорчики!..
– и затем, обернувшись туда, где неподалеку от баррикады копошился в тени соседнего дома еще один человек, произнес совсем уже по-другому - хрипло и добродушно:

– Ну как там, хлопчик?

Человек стремительно поднял голову.

– Двадцать бутылок, - весело сказал он. И, пожалуй, наберу еще парочку. Керосин, жалко, кончается...

Голос у него был - подростковый, ломающийся.

Причем - ничуть не испуганный.

– А ты, хлопчик, сбегай за керосином, - сказал капрал.
– Сбегай, принеси вторую канистру. Время, я думаю, у нас еще есть.
– А когда подросток вскочил - напряженный, готовый лететь сломя голову, то добавил уже несколько строже, с суровыми интонациями.
– Только ты, это, если услышишь, что здесь началось, то - не возвращайся. Говорю: не суйся сюда, если начнется, понял?

– Понял, - неохотно ответил подросток.

– Тогда - беги!

Подросток тут же сорвался с места.

Тогда первый гвардеец, который все еще ужасно зевал, прямо с хрустом каким-то выворачивая нижнюю челюсть, сказал угрюмо:

– Зря мы все-таки его отпустили...

– А что?

– А то, что он теперь не вернется.

– Ну и не вернется, подумаешь...

– А кто бутылки подавать будет?

– Да ладно тебе, - сказал замерзший гвардеец.
– Тоже мне - бутылки, испугаются они твоих бутылок... Не робей! Без бутылок как-нибудь обойдемся. Мы тут все равно уже считай, что покойники...