Чтение онлайн

Мельком он отметил, что обстановка внутри самой Крепости, кажется, довольно спокойная, явной тревоги нет, гарнизон, вероятно, занимается повседневной рутиной, однако, это не слишком его обнадеживало, и лишь влетев в коридор, где все окна были заделаны частой решеткой, и увидев в конце его, за спиной часового, нетронутую железную дверь, он облегченно вздохнул и, невероятным усилием переходя с бега на шаг, помахал насторожившемуся часовому - мол, отойди в сторону.

Но часовой вдруг подпрыгнул и выставил перед собой винтовку с блестящим штыком. Кивер на высокой медвежьей шапке его качнулся.

– Стой! Стрелять буду!..

– Ты что, очумел?
– удивленно спросил Барма.

– Стой! Приказ господина Мэра!..

Впрочем, винтовка тут же вылетела у него из рук, а сам часовой звучно шмякнулся о чугун ближайшей решетки - повалившись, как кукла, и раскидав деревянные руки.

– Ключ!
– прохрипел сзади Ценципер.

Барма вырвал из кармана связку ключей, меж которых выделялся - массивный, грамм, наверное, на четыреста, и, по счастью, мгновенно попав им в замочную скважину, повернул вызывая тем самым красивые музыкальные переливы.

Железная дверь отворилась.

И сразу же отлегло от сердца. Потому что клинок, покоящийся на бархате вытянутого изложья, как ни в чем не бывало, светился нетронутой белизной и все так же исходила от лезвия молочная легкая дымка.

Словно утренний туман на реке.

Барма осторожно коснулся волшебного неземного металла и - отдернул напряженные пальцы, почувствовав обжигающий холод.

Кончики пальцев - заныли.

– Меч Мышиного короля, - с уважением протянул Ценципер.
– Так, значит, это все-таки - не легенды? Он действительно существует?..

Заскорузлая коричневая ладонь его тоже потянулась к металлу.

И вдруг, словно испугавшись этого прикосновения, меч отчетливо тенькнул, будто по нему ударили невидимым молоточком, заусеницы щепок поднялись на гладкой молочной поверхности, ровное сияние потускнело, и через мгновение деревянная, грубо оструганная болванка лежала на бархате - заостренный конец ее был немного расщеплен, а в прожилках и трещинках скопилась серая пыль.

Барма даже застонал сквозь сжатые зубы.

– Что это?
– сипло спросил Ценципер, в свою очередь отступая и держа на весу ладони.

Запах древесного тлена распространялся по комнате.

Тогда Барма, не говоря ни слова, схватился за железную лестницу, идущую от пола до потолка, и буквально, как кошка, в одно движение взлетел по шероховатым ступенькам.

Дыхание у него прерывалось.

Здание было одноэтажное - уплощенное, с ребристой, чуть скошенной крышей, скоробленной от дождей, по периметру ее протянулись остовы невысокого ограждения, а в том месте, где Барма вылез наружу, расположен был узкий стеклянный фонарь, и все окна его были сейчас распахнуты навстречу майскому ветру.

Находился он вровень с кирпичными крепостными стенами и поэтому собственно город отсюда практически не просматривался: цепляясь за выпирающую скобу, Барма видел лишь отдельные островерхие здания - шпили, трубы, мощные купола соборов, и над корпусом мэрии, который угадывался зубчатым лепным обрамлением - поднимающуюся в хрустальное небо прорву мутного дыма, как раз в этот момент искривившуюся куда-то в левую сторону.

Красные ленты огня подкармливали ее, и даже сюда долетали хриплые завывания пожарной сирены.

Вероятно, пожар бушевал - уже во всю силу.

– Что это?
– опять поинтересовался Ценципер, также выбравшийся из люка и теперь озирающийся, как крестьянин на ярмарке.

Он сжимал в руках пузатую бутылку портвейна.

Где только достал.

– Горит, что ли?..

Тогда Барма нехотя повернулся и, по-прежнему держась за скобу, но не глядя, осторожно нащупал ногой ступеньку железной лестницы.

Лестница скрипнула.

– Это - Радиант, - сдавленным чужим голосом сказал он...

16. М А Р О Ч Н И К. И Г Р Ы Н А Ч Е Р Д А К Е.

Ночью ему приснился сон.

Будто бы он стоит на громоздком дощатом помосте, вознесенном над площадью, грубоватый помост этот имеет форму квадрата, доски - свежеоструганные, пахнущие смолой, желтоватое теплое дерево как будто выдавливает из себя прозрачные слезы, прорисовываются сучки, и торчат кое-где заостренные опасные щепки, будет больно, если они вопьются колени, а посередине помоста, как чурбан, расположена тяжелая плаха, и в распил ее, открывающий годовые кольца, воткнут длинный блестящий топор с изогнутой рукояткой, причем лезвие топора надраено буквально до серебряной светлости, а сама рукоятка краснеет веселой праздничной охрой, и конец ее, видимо, чтобы не соскальзывали ладони, часто-часто надрублен чередой аккуратных насечек.

Вероятно, силуэт топора чрезвычайно эффектно смотрится на фоне золотистого неба. Во всяком случае, сотни или тысячи лиц (непонятно, потому что с помоста не сосчитать), как привязанные, обращены именно в эту точку. Они сливаются в безбрежное море, бушующее голосами, долетают оттуда - галдеж и натужные выкрики. Отдельных физиономий, конечно, не видно, и, однако, все это сборище, казалось бы, плещущее беспорядком, тем не менее сплочено и в значительной степени организовано. Сверху это особенно хорошо заметно, по крайней мере, несколько первых рядов стоят достаточно чинно, народ там, видимо, состоятельный, это, скорее всего, торговцы и городская администрация, женщин и детей среди них практически нет, а в искусственной пустоте, окружающей площадку помоста, выставив перед собой ружья с примкнутыми багинетами, без движения и тем самым придавая еще большую значимость происходящему, как витринные манекены, красуются гвардейцы дворцовой охраны - мундиры у них ярко-малиновые, синие широкие обшлага доходят почти до локтей, а над космами шапок, колеблемых солнечным ветром, чуть трепещут высокие перистые кивера, блистают пуговицы, блистают значки и кокарды - уши, щеки, носы кажутся сделанными из цветного воска, и из такого же воска кажутся сделанными фигуры людей, находящихся внутри оцепления - осторожных и выделяющихся среди других строгими черными сюртуками.

Это, вероятно, врач, адвокат и секретарь Особого судебного совещания.

Они о чем-то переговариваются.

Причем, секретарь возражает.

И вдруг, словно по невидимому сигналу, откуда-то из-за их озабоченных деловых фигур появляется человек в темно-красном, свисающем до пят балахоне и, наклоняя островерхий колпак с прорезями для глаз, видимо, опасаясь наступить на чтонибудь и споткнуться, очень медленно, как будто пробуя каждую перекладину, взбирается на помост, а, взобравшись, неторопливо поворачивается к народу и стоит - наверное, для того, чтобы его разглядели.

Балахон у него очень плотный, из грубой тяжелой ткани, тупорылые нагуталиненные носки сапог немного приподнимают его, а вокруг толстой шеи, будто у клоуна, расположен ужасный звездчатый воротник с бубенчиками, и железные шарики их при каждом движении немного позвякивают.

Человек кошмарно вздыхает - так, что поднимается объемистая, словно женская, грудь, и протяжно говорит с ценциперовскими знакомыми интонациями:

– Жарко что-то сегодня... Печет... Настоящее лето... Настроение, ядрить его в кочерыжку, совсем нерабочее...
– А затем кладет руку в перчатке на длинное изогнутое топорище.
– Ну вот, значит, приехали, Марочник. Теперь - не попляшешь...