Чтение онлайн

Он неопределенно хмыкнул.

Грузовиков уже не было. Клаус не понимал, как это могло получиться, но не было уже и проспекта. Они в самом деле находились на площади, и карнизы домов, украшенные гирляндами, выглядели, будто на празднике.

Он вдруг догадался, в чем дело.

И не столько, наверное, догадался, сколько увидел все это как бы со стороны: рыхлый абрис макета, сделанный, наверное, из картона, крохотную забавную площадь, которую озаряли фонарики, и - фигурки уродцев, трое людей и собака, непонятно застывшие перед надвигающейся на них волной насекомых.

Один из миров, быстро подумал он. Выдуманный. Не настоящий.

Шеренги жуков приближались.

– Пора, - сказал кто-то.

Может быть, Крокодил, а, может быть, и Капрал, стоящий по правую руку.

С ними обоими произошли разительные изменения: провалилась кожа на лицах, а одежда превратилась в истлевшие чуть живые лохмотья.

И, как пакля, лежали на черепах спрессованные плоские волосы.

– Прощайте, ваше величество...

Абракадабр гулко тявкнул.

Клаус вытащил меч, врученный ему Аделаидой. Меч был не волшебный, блистающий, а - выпиленный из фанеры. Ясно различалась клееность на сточенном лезвии, а весьма ненадежная ручка была обмотана изолентой.

Впрочем, он и не удивился. Потому что он ожидал чего-то подобного. И, подняв этот фанерный меч обеими руками над головой, словно веря, что он настоящий, зашагал навстречу хитиновой непобедимой армаде.

Все быстрее, быстрее, а затем - побежал.

Сердце у него громко стучало, воздух, как будто раскалившись от солнца, горел в груди, и, не сдерживаясь, он изо всех сил закричал:

– По-бе-да-а-а!..

И, наверное, сотрясенные криком, посыпались откуда-то сверху - будто снег, невесомые пыльные хлопья разорванной паутины...

19. К Л А У С. Я - М Ы Ш И Н Ы Й К О Р О Л Ь.

Меня как будто хватили по затылку чем-то тяжелым: потемнело в глазах и кровь жарким отчаянием бросилась в голову.

Я уронил кеды.

– Что ты врешь?.. Ее уже две недели нет в городе...

– Я - вру?
– поднимая брови, раздельно спросил Косташ.
– Я не вру. Запомни: не имею такой привычки...

– Но это - совершенно невероятно!..

– Почему?

– Да потому что ее отправили с майским транспортом. Если бы она осталась, то неужели бы она не дала о себе знать? Это - невероятно.

– А мы сейчас спросим, - пообещал Косташ.
– Мы сейчас спросим, и ты убедишься... Женя!
– позвал он мягким и вежливым голосом.
– На минуточку. Расскажи господину де Мэю, кого ты там видел...

Он немного посторонился, нескладное туловище дона Педро втиснулось между ним и тщедушным Радикулитом, который в эту минуту стаскивал с себя клетчатую рубашку.

Толстые, в рыжих ресницах веки туповато помаргивали:

– А чего, ребята, чего?.. Ничего я такого особенного не знаю...

– Расскажи, кого ты вчера видел на проспекте Повешенных...

– Да - ребята...

– Расскажи, тебя человек просит...

Конопатое, в желтых веснушках лицо дона Педро мучительно искривилось, брови поползли к переносице, а обветренный, в трещинках рот съехал куда-то в сторону.

Он поскреб отвисающие, как у женщины, груди.

– Ну, чего, чего... Иду, это, значит, я по проспекту, останавливается такси, и вылазит - она с Дуремаром... В платье, значит, сумочка такая - из красной кожи... Привет, говорю, Ленка, она мне тоже говорит, привет... Дуремар, значит, берет ее под руку и они - заходят... Платье, говорю, значит, сумочка. Вообще так - прикид нормальный...

– А ты?
– спросил Косташ.

– А что - я? Постоял, пошел дальше...
– Дон Педро вдруг ухмыльнулся.
– Мы с Радикулитом в тот день насвистались: ойей-ей!.. елки зеленые!.. Домой еле приполз. Ну, все, ребята? Ну, я - почапал...

Он перешагнул через выставленные ноги Радикулита, но, наверное, все-таки неловко зацепился за них, потому что сделал вперед два быстрых шага - ухватился за стену казенного узенького коридорчика.

На спине у него, как подпалины, коричневели родимые пятна.

Косташ смотрел на меня.

– Ну что, убедился?
– спросил он, почему-то, наподобие дона Педро, туповато помаргивая.
– Ладно. Не переживай, наплевать...
– И вдруг тоскливо, как будто из самого сердца, вздохнул.
– Не об этом сейчас надо думать...

Он, по-моему, хотел еще что-то добавить - редкий случай, когда Косташ заговорил, по всей вероятности, откровенно, но буквально в следующее мгновение дверь, ведущая в кабинет врача, с прибабахом открылась и оттуда вывалилась пятерка полуголых возбужденных ребят, а опухший санитар, высунувшийся вслед за ними, как ворона, откашлялся и скомандовал, тараща выпуклые глаза:

– Следующая пятерка!.. Заходите по алфавиту!..

Щеки у него лиловели от нездоровой отечности.

– Ну пока, - сказал Косташ, нагибаясь и трогая меня за плечо.
– Не расстраивайся. Желаю тебе удачи...

– Тебе - того же...
– механически ответил я.

– И - не переживай...

– А я и не переживаю...

Я был рад, что он, наконец, от меня отвязался. И еще я был рад, что вместе с ним в кабинет убрались Радикулит и дон Педро. Я совсем не хотел, чтобы они сейчас со мной разговаривали.

Этого мне было не надо.

Потому что я неожиданно понял, что мне теперь следует делать.

Значит, Дуремар.

И когда я понял, что мне следует делать, то отчаяние и беспомощность, овладевшие мной, как-то незаметно, вероятно, сами собой рассосались, и на смену им с удивительной легкостью, даже несколько напугавшей меня, появилось холодное и ясное равнодушие - отрешенность, позволяющая действовать и говорить с точностью бездушного механизма.

Что-то во мне сгорело.

Я теперь мог наблюдать за происходящим как бы со стороны.

И меня ничуть не задело, когда из-за дверей кабинета, вдруг раздался психический душераздирающий вопль: Сволочи!.. Я вас всех ненавижу!.. Морды военкоматские!..
– а затем сами двери шарахнулись, как от пушечного ядра, и оттуда, словно вышибленный ударом, вылетел головой вперед разлохмаченный Косташ и, наверное, ощутимо треснувшись о батарею у противоположной стены, ухватился за трубы обеими трясущимися руками:

– Гады!.. Фанера армейская!.. Мы с вами еще поквитаемся!..