Я научилась просто, мудро жить
Шрифт:
ЭПИГРАММА
Могла ли Биче, словно Дант, творить,Или Лаура жар любви восславить?Я научила женщин говорить…Но, Боже, как их замолчать заставить!МУЗЫКА
Д. Д. Шостаковичу
В ней что-то чудотворное горит,И на глазах ее края гранятся.Она одна со мною говорит,Когда другие подойти боятся.Когда последний друг отвел глаза,Она была со мной в моей могилеИ пела словно первая грозаИль будто все цветы заговорили.* * *
Все, – кого и не звали, – в Италии,Шлют домашним сердечный привет,Я осталась в моем зазеркалии,Где ни света, ни воздуха нет,Где за красными занавескамиВсе навек повернулось вверх дном…Так не буду я с леонардескамиПереглядываться тайком,И дышать тишиною запретноюНикогда мной не виданных мест,И мешаться с толпою несметноюКрутолобых Христовых Невест. * * *
Этой ивы листы в девятнадцатом веке увяли,Чтобы в строчке стиха серебриться свежее стократ.Одичалые розы пурпурным шиповником стали,А лицейские гимны все так же заздравно звучат.Полстолетья прошло… Щедро взыскана дивной судьбою,Я в беспамятстве дней забывала теченье годов, —И туда не вернусь! Но возьму и за Лету с собоюОчертанья живые моих царскосельских садов. * * *
Немудрено, что похоронным звономЗвучит порой мой непокорный стих.Пустынно здесь! Уже за ФлегетономТри четверти читателей моих.А вы, друзья! Осталось вас немного,Последние, Вы мне еще милей…Какой короткой сделалась дорога,Которая казалась всех длинней.ПРИМОРСКИЙ СОНЕТ
Здесь все меня переживет,Все, даже ветхие скворешниИ этот воздух, воздух вешний,Морской свершивший перелет.И голос вечности зоветС неодолимостью нездешней,И над цветущею черешнейСиянье легкий месяц льет.И кажется такой нетрудной,Белея в чаще изумрудной,Дорога не скажу куда…Там средь стволов еще светлее,И все похоже на аллеюУ царскосельского пруда.49
Болшево – подмосковный санаторий.
* * *
Михаилу Зощенко
Словно дальнему голосу внемлю,А вокруг ничего, никого.В эту черную добрую землюВы положите тело его.Ни гранит, ни плакучая иваПрах легчайший не осенят,Только ветры морские с залива,Чтоб оплакать его, прилетят…ИМЯ
Татарское, дремучееПришло из никуда,К любой беде липучее,Само оно – беда. Герб рода Ахматовых
Моего предка хана Ахмата убил ночью в его шатре подкупленный русский убийца, и этим, как повествует Карамзин, кончилось на Руси монгольское иго. В этот день, как в память о счастливом событии, из Сретенского монастыря в Москве шел крестный ход. Этот Ахмат, как известно, был чингизидом.
Одна из княжон Ахматовых – Прасковья Егоровна – в XVIII веке вышла замуж за богатого и знатного симбирского помещика Мотовилова. Егор Мотовилов был моим прадедом. Его дочь Анна Егоровна – моя бабушка. Она умерла, когда моей маме было 9 лет, и в честь ее меня назвали Анной. Из ее фероньерки сделали несколько перстней с бриллиантами и одно с изумрудом, а ее наперсток я не могла надеть, хотя у меня были тонкие пальцы.
* * *
Опять подошли «незабвенные даты»,И нет среди них ни одной не проклятой.Но самой проклятой восходит заря…Я знаю: колотится сердце не зря —От звонкой минуты пред бурей морскоюОно наливается мутной тоскою.И даже сегодняшний ветреный деньПреступно хранит прошлогоднюю тень,Как тихий, но явственный стук из подполья,И сердце на стук отзывается болью.Я все заплатила до капли, до дна.Я буду свободна, я буду одна.На прошлом я черный поставила крест,Чего же ты хочешь, товарищ зюйд-вест,Что ломятся в комнату липы и клены,Гудит и бесчинствует табор зеленыйИ к брюху мостов подкатила вода? —И всё как тогда, и всё как тогда.Все ясно – кончается злая неволя,Сейчас я пройду через Марсово Поле,А в Мраморном крайнее пусто окно,Там пью я с тобой ледяное вино,И там попрощаюсь с тобою навек,Мудрец и безумец – дурной человек. * * *
Не мешай мне жить – и так не сладко.Что ты вздумал, что тебя томит?Иль неразрешимая загадкаЛедяной звездой в ночи горит?Или галереями бессонницТы ко мне когда-то приходил?Иль с давно погибших белых звонницМой приезд торжественно следил?В прежних жизнях мы с тобою счетыПлохо подвели, о бедный друг!Оттого не спорится работа,Сухо в горле, кровь бормочет что-то,И плывет в глазах кровавый круг.Иль увидел взор очей покорныхВ тот для памяти запретный час,Иль в каких-то подземельях черныхМертвой оставлял меня не раз.И при виде жертвы позабытойМесто не найти тебе теперь…Что там – окровавленные плитыИли замурованная дверь?В самом деле – сотни километровКак ты и сказал мне, – сущий вздор,И знакомый с детства голос ветраПродолжает наш старинный спор. * * *
Что нам разлука? – Лихая забава,Беды скучают без нас.Спьяну ли ввалится в горницу слава,Бьет ли тринадцатый час?Или забыты, забиты, за… кто тамТак научился стучать?Вот и идти мне обратно к воротамНовое горе встречать.ЛЕТНИЙ САД
Я к розам хочу, в тот единственный сад,Где лучшая в мире стоит из оград,Где статуи помнят меня молодой,А я их под невскою помню водой.В душистой тиши между царственных липМне мачт корабельных мерещится скрип.И лебедь, как прежде, плывет сквозь века,Любуясь красой своего двойника.И замертво спят сотни тысяч шаговВрагов и друзей, друзей и врагов.А шествию теней не видно концаОт вазы гранитной до двери дворца.Там шепчутся белые ночи моиО чьей-то высокой и тайной любви.И все перламутром и яшмой горит,Но света источник таинственно скрыт. ПОЭТ
Подумаешь, тоже работа, —Беспечное это житье:Подслушать у музыки что-тоИ выдать шутя за свое.И чье-то веселое скерцоВ какие-то строки вложив,Поклясться, что бедное сердцеТак стонет средь блещущих нив.А после подслушать у леса,У сосен, молчальниц на вид,Пока дымовая завесаТумана повсюду стоит.Налево беру и направо,И даже, без чувства вины,Немного у жизни лукавой,И все – у ночной тишины. ЧИТАТЕЛЬ
Не должен быть очень несчастнымИ, главное, скрытным. О нет! —Чтоб быть современнику ясным,Весь настежь распахнут поэт.И рампа торчит под ногами,Все мертвенно, пусто, светло,Лайм-лайта [50] холодное пламяЕго заклеймило чело.А каждый читатель как тайна,Как в землю закопанный клад,Пусть самый последний, случайный,Всю жизнь промолчавший подряд.Там все, что природа запрячет,Когда ей угодно, от нас.Там кто-то беспомощно плачетВ какой-то назначенный час.И сколько там сумрака ночи,И тени, и сколько прохлад,Там те незнакомые очиДо света со мной говорят,За что-то меня упрекаютИ в чем-то согласны со мной…Так исповедь льется немая,Беседы блаженнейший зной.Наш век на земле быстротеченИ тесен назначенный круг,А он неизменен и вечен —Поэта неведомый друг.50
Лайм-лайт – свет рампы (англ.).
Поделиться с друзьями: