Я не Поттер!
Шрифт:
— Гермиона, до свидания, — он попрощался с ней навсегда и легко приобнял за плечи. — По ступенькам осторожно поднимайся, не время падать.
Мистер Палмер покраснел и принялся топтаться на месте, как большой пристыженный медведь.
— Да я это… завтра же прибью. Все руки не доходят, пациентов без записи столько, всем не откажешь… — бубнил он в свое оправдание, проникшись справедливым замечанием. — Обещаю, ничего с вашей одноклассницей не случится. Правда, дорогая? Не будешь без меня спускаться? То есть это… подыматься… нет… ходить. Хходить без меня не будешь, а?! — переспросил он грозно.
— Томас!
Женщина готова была лопнуть от стыда за простодушие своего мужа, которым ей следовало бы гордиться и дорожить. В жизни Драко такой простоты не хватало, и чтобы не сказать чего лишнего, в последние годы он всё больше предпочитал молчать. Разумеется, Гермионе еще предстояло объяснить супругу, откуда у неё одноклассник с сапфирами на пальцах и бриллиантами в часах, но его пожелание счастья оказалось лишним — она и так была счастлива…
Эпилог
В центре просторной комнаты на пятьдесят втором этаже высотного здания находилось всего два человека. Их окружала белоснежная мебель модного магловского дизайнера, квадратные стеклянные вазы невероятных размеров и огромные окна на всю стену, а там, за этими окнами, текла суетливая жизнь делового Лондона. Однако если где-то жизнь кипела, то в этой комнате она медленно гасла. С каждой каплей крови, капающей с резной рукоятки ножа, пронзившего сердце одного из мужчин.
Открытые зеленые глаза раненого еще пытались уследить за нервным шагом своего убийцы, пытались запомнить его лицо, а губы — задать вопрос, но тот, кому он предназначался, отворачивался от старого бывшего друга, не хотел помнить его таким, истекающим кровью и с пеной у рта.
Оба хорошо понимали, что каждый из них заслужил то, что получил. Один заслужил быть убитым, второй — стать убийцей, убить без приказа и отомстить. Никто не злился, но одному не хватало сил уйти, у второго имелось слишком много сил, чтобы погибнуть. Часы на журнальном столике мигали ярко–синими цифрами, отсчитывая минуту за минутой. Жаркое обеденное солнце продолжало греть оконное стекло, и неприятный запах разогретых пластиковых рам смешивался с приторно сладким запахом крови.
Взмокшего от невыносимой духоты блондина в черной футболке тошнило, и от предательства, такого понятного даже тому, кого предали, и от запаха, и от белых голых стен. Однажды, будучи маленьким и несмышленым, он отправил в дом друга своего домовика, чтобы тот отговорил его ехать в школу. Поддался странному порыву, подсмотрев слезы матери, ради мужа лгавшей о своей приверженности Лорду всему миру. Задушив Добби, он перестал быть маленьким и стал взрослым, но то ощущение собственной мерзости, такое же, как и сейчас, уже никогда его не отпустит.
Больше ждать было нельзя — он будто бы сам погибал с каждым хрипом раненого, боялся дикого желания прилечь рядом и забыть свою жизнь, как страшный сон.
Встав на колени перед длинноволосым мужчиной, он приподнял его голову и положил её себе на колени. Принявшись раскачиваться, словно ребенка баюкая, он шепотом просил умирающего закрыть глаза, просил умереть и не пытаться задать вопрос, ведь он знает ответ. Поглаживая бледную кожу лба почти убитого, он хотел одного — уйти, и тот от кого блондин хотел сбежать, решил исполнить последнее желание своего друга, так мастерски выучившего преподнесенный им же урок.
— Вынь нож…
Последовав кошмарной по своей сути подсказке, мужчина услышал скрип, видно лезвие задело ребро, затем звук разрываемой плоти, словно при разделке курицы, а затем на белый пушистый ковер хлынула алая кровь.
Министр магии прекратил бороться за жизнь спустя считанные секунды, часы успели моргнуть лишь пару раз, а молодой аристократ Драко Малфой уже вылетел из солнечной комнаты и рванул к лифту по зеленой ковровой дорожке. Им было предусмотрено все, он планировал преступление целый год, и как и Гарри в ночь перед убийством Рона, не оставил после себя ни толики предательской магии. Выйдя из душного здания и вдохнув еще более душный и пыльный августовский воздух бетонного лабиринта, мужчина поднес к свету саднившую ладонь и содрогнулся. Царапина от лезвия кинжала, глубокая и кровоточащая, она не оставляла шансов на безнаказанность, ведь капля крови — самый явный след, его личный отпечаток, и медлить было нельзя.
Ворвавшись в комнату с остывающим трупом, молодой человек подбежал к своей жертве и содрогнулся еще раз, но на этот раз от постыдных для любого мужчины рыданий. Клинок сиял первозданной чистотой и отливал стальным блеском, ведь последняя мысль умирающего была такой силы, что превратилась в невербальную магию.
В очередной и самый последний раз Гарольд Северус Снейп спас жизнь своему рассеянному другу, простил его всей своей черной, но все же душой, и оставил страдать за двоих…
* * *
Ровно через год, тридцать первого июля, родовое поместье Лестрейнджей огласил звонкий детский крик. О том, что младенец не хотел появляться на свет, знала только его мама и её кумир. Именно благодаря бессонным ночам последнего, проклинающего все знания мира, но перечитывающего талмуд за талмудом в тусклом свете свечи, уничтоженные крестаржи его убитого друга и сошлись воедино. Вначале в зеркале его кабинета, а затем — в чреве будущей матери, ожидающей появления на свет долгожданного первенца. Она пожертвовала душой своего ребенка и разрешила душе другого занять его место. Впрочем, Беллатрикс не просто позволила, она на коленях умоляла бледного подростка из зазеркалья смилостивиться над ней и вернуться. Ведьма обожала своего приемного сына и будет обожать родного, а его отец не позволит упасть с его головы ни одной волосинке, не позволит раздаться в его сторону ни одному грубому слову и будет любить так, как могут любить все Лестрейнджи — преданно и беззаветно.
Мальчик не верил, не смотрел в глаза милорду, хмурился, глядя на мать, и постоянно заглядывал за их спины, словно хотел увидеть кого-то еще. Том Риддл почувствовал, как сильно обрадовался Северус смерти сына. Заметил, как тот старательно избегал его взгляда в день похорон, как был удивлен непритворной скорбью своего повелителя и с каким ужасом смотрел на катающуюся по земле Беллу, не справившуюся с истерикой, как не справилась бы с ней любая хорошая мать.
Тоска по отцу раздирала зеркального призрака, ведь по ту сторону ему было не больше двенадцати, заставляла отказываться от жизни и ждать предателя. Злость на верного слугу и превосходного директора шевельнулась в сердце Риддла именно в тот день. Он еще раз убедился — отцам веры нет. Впрочем, говорить Гарри, что его смерть, как глоток свободы для родного человека, ему не хотелось, и он смолчал. Почему он так поступил, темный маг старался не думать. По–видимому, наследник, ставший другом, задел в нем что-то живое, и как ни страшно было себе в этом признаться, одиночество намного страшнее.
Он попросил всего один раз, но так, что ребенок не смог отказать.
— Гарри, прошу тебя…
Том вложил в свою просьбу всё, что когда-либо пережил, и мальчик оценил её по достоинству.
* * *
Крепкие отцовские руки держали младенца так бережно и нежно, словно боялись раздавить. Рудольфус напевал что-то себе под нос, большим пальцем поглаживал лобик своего чуда и бросал злющие взгляды на супругу, кружившую вокруг него и доказывающую, что если он немедленно не вернет малыша в колыбель, то нарушит весь жизненно важный режим. Мужчина не боялся нарушить режим, он смотрел в черные глаза сына, тонул в них и мечтал увидеть его взмывающим в небо, смеющимся от счастья, за партой в своем классе, целующего красивую девушку, обнимающего его, своего папу, и держащего за руку свою мать.
Лорду Малфою, придирчиво выбирающему распашонки в Косом Переулке в подарок новорожденному кузену, еще предстоит узнать — мало убить зло, необходимо его уничтожить, и для этого силы тьмы не годятся. Он с опозданием, но поймет, что чернота рассеивается одним лишь светом, и как бы ему не хотелось, в нем самом этой ценности нет…
Быть тьмой