Чтение онлайн

Я представляла, каково же будет летом вернуться в хорошо знакомую больницу, будучи уже не маминым хвостиком, увязывающимся за ней на дежурства, а уверенным в своих знаниях практикантом. Я пыталась воскресить в душе восхищение, возникавшее в детстве при виде людей в белых халатах. Безуспешно. Беря в учёт, что мой папаша, который не навещал меня почти два года (до того, как мне исполнилось восемнадцать лет, он приезжал раз месяц), тоже работал в больнице, летняя стажировка обещала быть не только продуктивной, но и весёлой. Почему весёлой? Да он же шарахался от меня, как грешник от карающего огня. Мне вообще казалось, что в моменты наших случайных встреч у меня вырастали рога и перепончатые крылья, а отец, узревший богомерзкую мистику, либо превращался в соленой столп, либо спотыкался о так некстати попадавшиеся под ноги порожки. Каждый раз при виде меня он так сильно таращил глаза, будто тужился на унитазе. М-да, оказалось, что и кровные узы имеют срок годности.

Я жила точно в петле времени: холодный Гряд, тягостная учёба и отвратительные соседи с козьими шариками вместо мозгов – постоянные составляющие, перетекавшие из одного заунывного дня в другой. Каждое утро я просыпалась от истошного детского вопля, который родители-неумёхи прекращать не пытались, и думала, что я ненавижу своих соседей, этих мерзких гоблинов, отравляющих мне жизнь. Их ребёнка я тоже недолюбливала, хотя он вовсе не виноват, что угодил под опеку асоциальных людей, не считающих нужным любить его и обучать всем необходимым возрастным навыкам.

Сложно передать степень отчаяния, сжиравшего мня. Жаль, нельзя прикрепить пробник, как в модных журналах. Но чтобы после трения страница источала не запахи флёрдоранжа и арники, а мои чувства. А на глянцевых фото – липкий пыльный пол, облитая жиром посуда, стиральная машина, сливающая серо-чёрные комья в раковину, смесь рвоты и волос в ванне, бычки сигарет на кухонном столе, бутылки из-под алкашки в коридоре и большая куча какашек, оставленных у моей комнаты Никитой.

Где-то через неделю дом-монстр снова заскрежетал. Прибираясь в туалетной комнате, я ощутила, как мне на голову неслабой струёй брызгала вода. Источников оказалось два: трещина в настенном сливном бачке, который ещё в советском союзе сняли с производства, и отверстие в железяке, из которого свисала верёвочка для смывания. Ну, хорошо хоть струя была не унитазная. Слесарь, которого я вызвала, быстренько заделал прорехи. Оплачивала починку я единолично.

В апреле ко мне приехала мама – мой родной и любимый человек, способный понять меня, поддержать и даже обезопасить. Честно признаться, ей я не рассказывала ни того, как меня третировали, ни того, как унижали. Так что всей картины происходящего она не знала. Вурдалаки, привыкшие видеть меня в гордом одиночестве, были шокированы присутствием в квартире ещё одного жильца, адекватного, как и я, следующего правилам порядка, играющего за мою команду. В момент, когда я увидела маму на пороге квартиры, я была счастлива, ведь я больше не была одна. Десять дней, что мама провела со мной, были лучшими за год: я не грустила, и соседи были паиньками.

Закрыв летнюю сессию на «отлично», я купила билеты домой и с нетерпением ожидала отъезда. Я не знала, как буду существовать с мразотами следующий год, и, положа руку на сердце, совсем не собиралась об этом думать в ближайшие два месяца каникул. Мысленно сравнивала себя со Скарлетт, героиней известного романа-бестселлера Маргарет Митчелл «Унесённые ветром»: «Я не буду думать об этом сегодня, я подумаю об этом завтра». Хотя Скарлетт точно не стала бы терпеть подобное дерьмо, ведь в отличие от меня она была человеком решительным и обладала самоуважением.

Одно я знала точно: я ещё не уехала, но уже не хотела возвращаться.

Глава III «Великая депрессия»

«И если мой огонь погас, жалейте не меня, а тех, сидевших столько раз у моего огня» – © Расул Гамзатович Гамзатов

Лето. Каникулы. Свобода. Целых два месяца без Гряда и соседей-кровопийц. Я дала зарок не загружать голову прилипчивой ерундой, не вспоминать, что было, и не думать о том, что будет. Но несмотря на отрешённость я не могла заниматься привычными делами: играть с котами, гулять с собакой, наслаждаться чтением, купаться в озере, ходить в кино, общаться с родными. Всё казалось неестественным, безвкусным. Я словно перестала быть собой. Летом я жила в отрицании и была похожа на зомби. Перед отправлением в аэропорт я три часа душераздирающе рыдала. Чем стремительней такси набирало скорость, тем ощутимей была боль от разлуки.

Невозможно понять мой поступок: вместо того, чтобы поднять со дна гордость и найти другую квартиру, я приняла решение остаться. Какова была мотивация? Откуда столь безумное решение? Может, это была заразная соседская тупость, передаваемая воздушно-капельным путём? Или леность пошевелиться ради переезда? Или упрямое желание переиграть соседей на их же поле боя?

Первое, что я увидела, переступив порог квартиры, – голого ребёнка, ползающего по тем же грязным полам. В ванной комнате мой стол был полностью заставлен шмотками соседей, скинувших мои вещи в одну неаккуратную кучу. То же самое я сделала с их ширпотребом. Помимо прочего, эти нехристи сломали швабру, пользоваться которой им никто не позволял. Уже будучи в своей комнате, я услышала, как Елена возится с моими вещами, что-то громко и демонстративно переставляя. Я вышла, чтобы, так сказать, застать её на месте преступления. Из комнаты выплыл Александр, прилично разжиревший за лето, почёсывая волосатое пузо и кожу под резинкой трусов. Он непроходимой баррикадой встал рядом со своей женой, уже с минуту сверлившей меня возмущённым взглядом. Мне давали понять, что я ступила на вражескую территорию. Соседи начали считать себя хозяевами квартиры. Борзометр донельзя зашкаливал.

Ещё новость в рубрике «снова в дураках»: в моё отсутствие, хотя я продолжала вносить плату за проживание, комнату занимал хитрый Эдуард Николаевич, отдушку сенильного запаха которого мне удалось уловить практически сразу. О его летнем отпуске я узнала из письма, оставленного на столе. В нём он писал, что тщательно инспектировал все используемые мною предметы интерьера, в очередной раз напомнил о запрете делиться холодильником с соседями, которыми был неприятно раздосадован из-за чрезмерной неряшливости и шумливости. Также Эдуард Николаевич вложил в конверт новый годичный договор с арендной платой, повышенной на тридцать процентов, о чём, конечно же, не удосужился предупредить заранее. Это било в поддых мой субтильный бюджет. Но вот что самое интересное: я проглотила и попросила добавки.

День рождения – грустный праздник. Соседи, как жопами чуяли, что надо вести себя критически одиозно. На помощь они позвали шайку маргиналов-друзей, с которыми распивали увеселительные напитки и хохотали над похабными шуточками. Естественно, при распахнутой двери. Поэтому я, запершись в своей комнате, обжиралась сладостями и размышляла о бытие, на чудо уповая.

Подавленное состояние усугубилось, когда я узнала о смерти своей собаки, которую бесконечно любила. Её и ещё нескольких собак из соседних домов отравили. Ради забавы, наверное. Как можно преспокойно жить, зная, что умышленно был причинён вред невинному созданию, считавшему, что нет веселее занятия, чем пытаться поймать собственный хвост, а человека, почесавшего за ушком, лучшим в мире другом? Я вспоминала, как мы с мамой нашли её на улице, такую маленькую и юркую, как в её глазах горело всепоглощающее обожание, когда она смотрела на нас, какой злюкой и защитницей она становилась, видя незнакомцев рядом с нами. Она была такой прекрасной. Моя тоска по ней была неизмеримой. И я, глубже погружаясь в уныние, стала походить на бестелесную сущность.

В конце октября сидя на лекции, я ощутила резкий страх и болезненную тоску, будто всё хорошее, поддерживающее во мне волю к жизни, испарилось. Дико забилось сердце. Хотелось рвать на себе волосы и истерить, залезть в тёмный чулан, чтобы никто и никогда меня не нашёл. Всё случилось как по щелчку. Это была моя первая паническая атака. Естественно, дослушивать лекцию я не стала, мне было плевать на любую отработку. Я с большим трудом дошла до квартиры. В моей голове копошился триллион грязных мыслей, отвратительных мыслей. Хотелось покончить с собой. Забравшись на скрипучую продавленную койку, я с головой накрылась пледом и разрыдалась.

Зигмунд Фрейд сказал: «Прежде, чем диагностировать у себя депрессию и заниженную самооценку, убедитесь, что вы не окружены идиотами». Замечательный афоризм. Идиоты меня не просто окружали, а осаждали, но всё-таки депрессия тоже имелась. Так паршиво я себя не ощущала ни разу за двадцать лет жизни. Оставалось только молиться о скорейшем эмоциональном выздоровлении. Я называла себя ничтожеством, слабачкой и пустым местом. И часа не проходило без лютого самобичевания.

В голове постоянно звучали строки песни «Bring me to life» группы Evanescence: