Чтение онлайн

«Wake me up inside

Wake me up inside

Сall my name and save me from the dark

Bid my blood to run

Before I come undone

Save me from the nothing I’ve become».

Только вот спасти от темноты было некому.

Никите было чуть больше года, а родители не пытались учить его говорить. Не было фраз, типа «скажи мама», «скажи папа» и так далее. Видимо, недомерки рассчитывали, что их сына научат говорить в школе. Передвигался он посредственно, при помощи ходунков (сдаётся мне, что этот навык он освоил самостоятельно). Полное безразличие по отношению к ребёнку – это пол беды. Хуже были те маты, которыми отец пытался заставить замолчать сына.

– Да, заткнись ты, блядь, заткнись, урод! – так Александр общался с долгожданным наследником. По понятным причинам, ребёнок верещал ещё громче.

И потом люди, взращивающие из своих детей невоспитанных невежд, смеют жаловаться на уровень образования в стране. Если бы безалаберные родители стали лучше относиться к своим детям, были более терпеливыми, пытаясь вложить в них задатки ума, логического мышления и смекалки, не было бы той необразованности, на которую все, не замолкая, сетуют. Люди, считающие, что целыми днями отлёживать зады на диванах, вместо скрупулёзных занятий с потомством, – это решение мудрое – обрекают нацию на безграмотность, а национальный язык на иностранизацию. Рассчитывать на то, что в учебных заведениях додадут то, что не додали дома, глупо и беспечно. Ребёнок – это не пустая игрушка, о нём необходимо заботиться с детства, и вкладывать в его воспитание много сил, дабы он стал независимой рассудительной личностью. В первые шесть лет жизни человека закладывается основа, которая послужит фундаментом для дальнейшего умственного развития. Если эта основа будет хлипкой и перфорированной, ни на какие профессорские чины для подрастающего поколения не стоит надеяться. Быдло порождает быдло.

Вечный детский плач выматывал меня. Я засыпала под ор и под него же просыпалась. Часто к нему добавлялись самые отборные маты. Звери, запертые в клетках, ведут себя спокойней. Это страшные люди. Это бездушные паразиты. Они делали всё, чтобы подпортить мне жизнь. Досаждали, подставляли, порой вели себя как мелкие грызуны-вредители, а порой как танки, сминающие оборону противника. Я всё коленопреклонённо терпела, точно безвольная кукла.

В последние дни декабря моя депрессия достигла апогея. Мне каждую минуту хотелось плакать и причитать о несправедливости. Моё нутро надрывалось от тоски. Я была эмоционально истощена. Не знаю, что за высшие силы заставляли меня вставать по утрам.

На зимние каникулы я домой не поехала из-за непомерно дорогих билетов. К тому же я планировала корпеть над книгами, чтобы идеально подготовиться к экзамену (за семнадцать дней зубрёжки я повторила абсолютно всю анатомию, благодаря чему блистательно владела материалом, на экзамене; естественно, оценка «отлично» и похвала преподавателей). Хотя, судя по незатейливым стараниям моих сокурсников-лизоблюдов, вообще можно было не заморачиваться. Просто прийти с посредственно выученными двадцатью страницами анатомического атласа, похныкать, поплакать, надавить на жалость и получить ту же оценку, что и студенты, кропотливо изучающие учебный материал. Парадокс: преподаватели осоловело ругают студентов, называя их бездарями и в будущем никудышными специалистами, хотя, завышением оценок и незаслуженными переводами на следующие курсы дают зелёный свет тем же бездарям и в будущем никудышным специалистам.

С двадцать восьмого по тридцать первое декабря включительно я рыдала, выла в подушку, всхлипывала и шептала проклятья. Сердечно молилась, чтобы мои мерзопакостные соседи не прознали про моё, словно разбитое корыто, состояние: мне не хотелось делать им такого щедрого подарка.

Уже привычная отметка в минус двадцать градусов на столбике термометра опустилась до тридцати пяти. С первого января началась моя подготовка к вышеупомянутому экзамену. Вот таким был режим дня: зубрёжка с восьми тридцати до девятнадцати ноль-ноль с перерывами на диетическую еду, жалостливые причитания и самобичевание; тридцатиминутные гляделки на облезлую стену и прокручивание в голове всего плохого, случившегося в жизни; затем час физических нагрузок – они на короткий промежуток времени проясняли разум и одновременно помогали сбросить нажранные десять килограммов; вечерняя спартакиада всегда заканчивалась кручением хулухупа и слезами. Уже не рыданиями взахлёб, а просто плачем. Да, я крутила хулахуп и при этом лила слёзы. Жалкое зрелище.

Перед Рождеством депрессия начала отступать. Как и почему, кто знает. Чудо, наверное.

Что в итоге? Депрессия в режиме «off» – это плюс; закалившийся характер и сброшенные двенадцать килограммов – тоже. Долгие месяцы душевных терзаний, нервный тик обоих глаз – это минус. Хм, жить можно. Но не приведи Господь, чтобы блажь безумная рецидивировала.

Глава IV «Их становится больше, или арифметическая прогрессия»

«То, что нас не убивает, делает нас сильнее» – © Фридрих Вильгельм Ницше

Окна, расписанные узорными инеем, завывание морозного ветра, хруст снега под увесистыми унтами прохожих…бурные рвотные императивы Александра. Вот зараза, испортил-таки поэтичный настрой. М-да, у кого-то праздник очень удался. Как я обожала превосходную слышимость в хрущёвке, позволявшую с точностью определить количество и консистенцию рвоты Александра, перепившего дешёвой палёной водки. Запах блюющего хряка, смешанный с полусгнившими соседскими мандаринами, – отрада для обоняния.

Впервые моё новогоднее желание отличалось от стандартного «мир во всём мире». В этот раз я возжелала свободы. «По щучьему велению, по моему хотению», «трахти-бидохти-бидох», «лети, лети, лепесток…», что ещё нужно было сказать, чтобы соседская каравелла причалила к другой гавани?

С прекращением лактации Елена, как и её муж, стала активно прикладываться к алкогольной продукции. Пила не в одиночку, а с подругой-поставщицей пятилитровых пивных кегов. Максимально залив глаза, они начинали травить байки про увядшую молодость и обсерать меня. А визжали и хохотали не хуже бабок-ёжек из мультфильма «Летучий корабль». По окончанию – на полу и столе липкие разводы прокисшего пива.

Александр, посчитав, что его жена чрезвычайно долго провела в праздной лени, присматривая за чадом, отправил её на работу в ларёк. Работала она посменно; с Никитой поначалу оставался отец. Возиться с сыном Александру быстро наскучило, и на помощь были призваны высиженные в том же инкубаторе, что Елена и Александр, до этого скрытые в тени члены клана.

Первым я лицезрела деда Никиты, полноватого седого мужчину с моржовыми усами до подбородка, вечно державшего большие пальцы рук за поясом, как ковбои Дикого Запада. Чем же он мне не угодил? В принципе, обычный среднестатистический дородный мужик, которому до сих пор не сообщили об изобретённом в конце девятнадцатого века дезодоранте. А кому может не понравиться гортанный гомерический хохот, сотрясающий стены аварийного монолита? Ещё дед раз по шесть за день ронял мою полку с обувью и обувь, соответственно, тоже. Ронял он, а поднимала я.

У сестры Елены, её менее одарённой в росте копии, были те же полупрозрачные глаза и снулая рыбья морда. Своим бунтарским поведением Алина поддерживала сестру в борьбе с плохой и вредной мной. Голосом, похожим на скрип несмазанных петель, Алина выясняла у черноволосой грымзы, как же ей, бедненькой, живётся с такой соседкой. Они вместе отправлялись на кухню, беря с собой Никиту в ходунках, стряпали истекающие жиром блюда, лакали пиво из вычурных литровых бокалов и обсуждали тяжбы рабы божией Елены.

Конец ознакомительного фрагмента.