Чтение онлайн

Когда друзья просят вас стать опекуном их ребенка на случай, если они сами погибнут в автокатастрофе, говорите «нет».

Секретов не бывает.

Везде свои плюсы

Когда мне исполнилось шестьдесят, мы устроили большую вечеринку в Лас-Вегасе — одном из пяти моих любимых городов. Все выходные мы пили, ели, играли и веселились. Моя подруга двенадцать раз подряд выиграла в кости, да и все мы выиграли и стали немного богаче. Мы кричали и визжали от радости, и я легла спать невозможно счастливой. Ощущение счастья не покидало меня несколько дней, и в результате я долго избегала мыслей о том, что же на самом деле произошло. Я вообще много лет жила, стремясь не думать о тех или иных вещах. Я верю в этот метод. Мне казалось, что единственный способ пережить такую дату — сделать все возможное, чтобы не размышлять о ней. Да, моя жизнь ничем не лучше, чем в пятьдесят, сорок, тридцать, зато у меня наконец удачная стрижка, мне нравится моя новая квартира, да и вообще, как говорится, везде свои плюсы.

Шестьдесят мне исполнилось четыре года назад, а к тому моменту, когда вы это прочитаете, пройдет еще пять лет с того дня. Юбилей я пережила; в шестьдесят первый день рождения была не в восторге, шестидесятидвухлетию радовалась и того меньше, шестидесятитрехлетней мне быть совсем не понравилось, шестьдесят четыре — вообще кошмар, и я точно знаю, что возненавижу себя шестидесятипятилетнюю. Конечно, вслух я в этом не признаюсь; внешне я оптимистка. Но суровая правда в том, что когда тебе больше шестидесяти — это грустно. Тени становятся длиннее, друзья умирают или борются с болезнями. Над вами витают миазмы меланхолии, заставляя признать, что жизнь хоть и была счастливой и успешной, но и была наполнена разочарованиями и ошибками, большими и маленькими. Какие-то мечты не осуществились, какие-то амбиции не реализовались. Короче, возникают сожаления. У Эдит Пиаф есть знаменитая песня Non, je ne regrette rien — «Нет, я ни о чем не жалею». Песня хорошая. И я понимаю, что Пиаф имела в виду. Если нужно, я могу убедить себя в том, что ни о чем не жалею. Ведь большинство своих ошибок я пережила, превратила в анекдот, а на некоторых даже заработала. Но правда беспощадна — я жалею о многом.

Для женщин преклонных лет написано много книг. Все они одинаково веселы и уверяют нас, что жизнь становится очень приятной, стоит освободиться от всего, что так докучает нам в молодости, — детей, месячных, а в отдельных случаях и работы на полный день. По мне, так эти книги абсолютно бесполезны, как и книги о менопаузе. Зачем люди вообще пишут о том, что лучше быть старым, а не молодым? Ясно же, что не лучше. И пусть вы сохранили ясность рассудка, уже не так легко вспоминается имя человека, с которым вы познакомились буквально позавчера. И пусть вы в отличной форме, даже лук нарезать не получается так хорошо, как раньше, а после каждой велосипедной прогулки вам требуется физиотерапия. Допустим, вы все еще работаете — в таком случае вас окружает молодежь, гораздо более включенная в экономику, демографию, дух времени; молодые метят на ваше место и рано или поздно туда попадут. Если вам повезло и вы все еще занимаетесь сексом, это совсем не тот секс, что раньше. И вам больше нельзя надевать бикини. О, как же я жалею о том, что не носила бикини круглый год, когда мне было двадцать шесть! Если эти строки сейчас читают молодые, надевайте бикини, сейчас же, и не снимайте, пока вам не исполнится тридцать четыре.

На днях мне позвонила знакомая редактор из журнала — ей, как и мне, больше шестидесяти. Они собирались посвятить целый выпуск «возрастному вопросу», и редактор хотела, чтобы я написала статью. Мы разговорились, и она сказала: «Знаете, что меня больше всего бесит? Почему женщины нашего возраста говорят: „Вот в наше время…“ — и имеют в виду другое время? Сейчас — наше время».

Но нет, оно не наше. Это их время. А мы так, небо коптим. Мы уже не можем носить майки, понятия не имеем, кто такой 50 Cent, не умеем пользоваться большинством функций мобильного телефона. Стоит нажать не ту кнопку на пульте — экран телевизора погаснет, и мы не сможем настроить его обратно. (Вот что самое ужасное в опустевшем гнезде: дети уехали, а кроме них пультом не умел пользоваться никто.) Технологии — это кошмар. Я уже не могу понять, какие кнопки нажимать в машине, чтобы включилась моя любимая радиостанция. Как переключать скорости велосипеда? Для меня загадка. Даже велосипед — загадка! Слава богу, никто не додумался подарить мне цифровые часы. Если кто-то из моих друзей читает этот рассказ, запомните: не надо дарить мне ничего цифрового!

На днях я покупала джинсы в одном магазине в Лос-Анджелесе, где все еще продаются модели не на бедрах, и, к своему изумлению, увидела в очереди перед собой Нэнси Рейган. Вот какая я старая: мы с Нэнси Рейган отовариваемся в одном магазине.

Короче, я сказала редактору: нет, вы неправы, вы глубоко заблуждаетесь, это не наше время. Но она была неумолима. Она сказала: «Тогда, может, вы напишете об эйджизме?» А я ответила: «Нет, пусть этим занимается тот, кому пятьдесят. Мне давно уже плевать на эйджизм. Я просто рада, что еще жива».

Недоумеваю, почему про пожилой возраст пишут столько всякой ерунды. Хотя мне, конечно, понятно, почему никто не хочет читать правду про то, что пожилой возраст — отстой. Наше поколение привыкло справляться со всем — мы верим, что все нам по плечу. Мы активны, мы берем на себя инициативу и мыслим позитивно. За нами сила. Мы прислушиваемся к любым предложениям. Если таблетка помогает — мы ее принимаем. Если диета помогает — мы ее соблюдаем. Узнав о новом баснословно дорогом креме, который якобы поворачивает время вспять, мы идем и покупаем его, хотя знаем, что последние пять купленных кремов оказались совершенно неэффективными. Мы решаем кроссворды для профилактики болезни Альцгеймера и съедаем шесть миндальных орехов в день для профилактики рака; проходим полное сканирование, чтобы распознать любую болезнь на ранней стадии. Мы рулим. Мы в курсе новых изысканий. Мы составляем списки, ищем варианты, идем на поиски в интернет. Но есть вещи, которые абсолютно нельзя контролировать.

Я имею в виду слово на букву «С» — к чему притворяться? Стоит перешагнуть порог шестидесятилетия, и шансы умереть или серьезно заболеть, а потом умереть существенно повышаются. Смерть — это снайпер. Она попадает в людей, которых вы любите, в тех, кто вам нравится, в ваших знакомых — она повсюду. И вы можете стать следующим. Потом оказывается, что на этот раз вам повезло. Но в другой раз повезет меньше.

А ваши друзья тем временем умирают, и вы ощущаете не только полную опустошенность, горе и вину, но и беспомощность. Ничего поделать нельзя. Все мы умрем.

— Так каков ответ? — спросила Гертруда Стайн Элис Токлас перед смертью.

Ответа не последовало.

— В таком случае каков вопрос? — спросила Стайн.

Именно.

Точнее, не совсем. Есть вопросы, которые я обдумываю постоянно: тратить или экономить? Жить сегодняшним днем, как будто завтра не наступит, или откладывать деньги на случай, если проживешь еще лет двадцать? Жизнь коротка или, напротив, слишком длинна? Что лучше — работать, не покладая рук, или замедлиться, найти время, чтобы понюхать розы? И что делать с углеводами? Неужели даже в последние годы своей жизни нужно воздерживаться от хлеба, особенно с учетом того, сколько всякого вкусного хлеба в Америке? А шоколад? Что скажете, Гертруда Стайн, — с шоколадом-то как быть?

В прошлом году умерла моя подруга Джуди. Человек, с которым я делилась чем угодно. Лучшая подруга, третья сестра, она была мне как мать, а иногда и как дочь — она была для меня всем. Однажды она позвонила и сказала: со мной что-то странное, у меня какой-то комок на языке. Не прошло и года, как ее не стало. Ей было шестьдесят шесть. Она не собиралась умирать до самого конца и умерла в ужасных муках. Теперь ее нет. Я думаю о ней каждый день, иногда по шесть-семь раз в день. Как раз в эти выходные мы могли бы пойти на выставку цветов и антиквариата в Бриджхемптон — мы всегда ходили туда вместе. Это она приметила на выставке мой каминный экран, а над камином в соседней комнате висит постер с чайкой, который она подарила мне всего два года назад. На дворе июнь; в июне мы всегда пекли кукурузный пудинг, дурацкий рецепт из готовой смеси для кукурузного хлеба и баночной кукурузы, который нравился нам обеим. Она добавляла сметану, я — нет. «Привет, милая», — говорила она, когда звонила мне. «Привет, куколка». — «Здравствуй, дорогая». Кажется, она никогда не называла по имени ни меня, ни кого-либо из своих знакомых. У меня осталась ее белая кашемировая шаль. После смерти Джуди я носила ее несколько дней не снимая, заворачивалась в нее, даже спала в ней. Но сейчас я не могу ее носить: мне кажется, это все, что осталось от моей Джуди. Как же мне хочется с ней поговорить. Пообедать с ней. Подарить ей мою книгу, которую она прочла — и ей понравилось. Она как фантомная боль в ноге. Поверить не могу, что я здесь, а ее нет.

За несколько месяцев до того, как у Джуди на языке обнаружили опухоль, мы с ней пошли на день рождения к подруге. Год выдался тяжелый. Не проходило и недели, чтобы мы не узнали очередную ужасную новость о здоровье кого-нибудь из друзей. И за обедом я спросила: как будем себя вести? Будем ли обсуждать это? Во что превратилась наша жизнь? Смерть повсюду. И как нам с этим быть?

И тогда подруга, у которой был день рождения, ответила: «Давайте не будем о мрачном».

Да.

Не будем.

С другой стороны, я хотела поговорить с Джуди о смерти — еще до того, как кто-нибудь из нас заболел бы или умер. Хотела поговорить открыто, спросить, чего она хочет в случае, если… Я говорю «в случае, если», и вот самое странное в такой теме: смерть представляется нам чем-то случайным, как будто ее можно избежать. Однако это не так. В глубине души мы осознаем, что смертны, только почему-то верим в это не до конца.

Короче, я хотела поговорить с Джуди, чтобы с наступлением неизбежного мы знали о намерениях друг друга и помогли бы друг другу умереть так, как нам того хотелось. Но естественно, когда обнаружили опухоль, об этом уже речи не шло. Завещание легче составлять, когда ты живешь, а не умираешь, ведь в нем всегда содержатся гипотетические вещи. Да и какая разница, состоялся разговор или нет? Пока не заболеешь, понятия не имеешь, каково это. До болезни кажется, что ты сможешь быть храброй, но на деле оказывается, что с ума сходишь от страха. До болезни надеешься, что сможешь примириться со смертью, но на деле сопротивляешься ей всеми силами. Никто не в состоянии предугадать, что с ним случится, как именно он отреагирует, какие будут варианты. Никто даже не знает, насколько правдивым будет прогноз: главный вопрос в том, что такое правда, и кто вам ее скажет, и захотите ли вы ее услышать?