Чтение онлайн

Профессор только что поставил велосипед обратно в коридор, а сам притаился и наблюдал, надеясь поймать бухгалтера на месте преступления. Мы оба стояли каждый у своей двери, как дураки, и следили за происходящим через стекло (двери у нас были частично стеклянные). И верно, вскоре бухгалтер вышел и покатил велосипед обратно. В тот самый момент профессор распахнул дверь и стал орать на бухгалтера, который к тому же был значительно ниже его ростом. Через пару секунд он совершенно вышел из себя и бухгалтеру врезал. Это было потрясающе! Бухгалтер вызвал полицию, которая вскоре и прибыла. Поскольку я из-за своего любопытства стала свидетелем инцидента, то вышла к соседям и полицейским. Участники перебранки собрались в квартире профессора, где было даже больше спален, чем у меня. Каждый изложил свою версию событий. Должна сказать, моя оказалась лучше всех. Я включила в нее небольшое, но чрезвычайно проницательное размышление о том, что у бездетных нет никакой терпимости к тем, у кого есть дети (и велосипеды). Вы бы слышали мою речь! Короче, когда мы закончили, полицейский покачал головой и встал. «Почему вы не можете просто не ссориться, люди? — сказал он, направляясь к выходу. — У вас такой дом! Я бы убил за возможность здесь жить».

В конце концов мне начал сниться повторяющийся кошмар про «Эпторп». Во сне я случайно съезжала с квартиры, понимала, что это самая большая ошибка в моей жизни, но обратно получить жилье уже не могла. На тот момент у меня был большой опыт походов к психоаналитикам и я знала, что такие сны не надо воспринимать буквально. Но меня поразило, что при выборе символа чего-то, что я больше всего на свете боялась потерять, мое подсознание остановилось именно на этой квартире.

В 1990 году поползли слухи, что грядет изменение законодательства: закон о стабилизации ренты могут отменить, и тогда хозяева задерут арендную плату до так называемой справедливой рыночной стоимости. Я не обращала на это внимания. Соседи с ума сходили, придумывая различные сценарии развития событий; говорили, что нам могут поднять аренду и до восьми, и до десяти тысяч. А мне казалось, они зря истерят. Стабилизация ренты была такой же неотъемлемой частью Нью-Йорка, как Gray’s Papaya[9]. Никто не посмеет ее отменить! Я готова была признать (ладно, не совсем готова), что в определенных обстоятельствах новый закон окажется справедливым; могла понять, что такие, как я, годами платили за квартиру слишком мало и это, наверное, не очень хорошо (для других, не для меня); догадывалась, что арендаторам тоже надо зарабатывать (я осознавала это весьма смутно). Но я почему-то думала, что если нам поднимут аренду, то несущественно. Ведь в здании жили люди, которые давно уже стали одной семьей. Я не сомневалась, что хозяева все понимают и никогда не повысят цену в два или в три раза.

Эта идиотская наивность с моей стороны сравнима с ситуацией, когда жена, впервые учуяв на муже слабый запах духов, решает, что ей показалось, и дальше занимается своими делами. Я тоже продолжала жить своей жизнью. Но такие истории, как известно, кончаются плохо. Вот и в нашем случае вышло именно так. А все потому, что хозяева наняли управляющую. Звали ее Барбара Росс.

Мисс Росс была невысокой женщиной с бледной кожей, ярко-красными губами и громадным осиным гнездом иссиня-черных волос. Несмотря на свой малый рост, она наводила страх. Гнездо на ее голове было таким огромным, что я даже вспомнила городскую легенду родом из 1950-х о женщине, которая делала слишком много начесов и в прическе у нее завелись тараканы. Голос мисс Росс источал мед, отчего все боялись ее еще больше. Ей было сорок лет или семьдесят — никто толком не знал. Она носила розовые шелковые костюмы с гигантскими подплечниками. Мисс Росс появлялась неожиданно, как будто подстерегала вас за каждым углом. Она жила в Нью-Джерси, но по четвергам ночевала в здании, и поговаривали, будто по ночам она ходит по коридорам босиком и проверяет, не уснули ли лифтеры. Она рассылала нам предупреждения, запрещая детям играть в мяч во дворе. Выложила двор тротуарной плиткой, а сверху залила гудрон. У нее обнаружилось особое свойство: когда она подходила к вам в коридоре, вы чувствовали себя виноватым, хотя ничего не сделали. Короче, это была жуткая тетка, и я боялась ее до такой степени, что она даже проникла в мои ночные кошмары. Мне стало сниться, что я случайно съехала с квартиры, поняла, что это самая ужасная ошибка в моей жизни, но вернуться уже не могла — меня не пускала мисс Росс.

Тем временем случилось невообразимое. Приняли закон, своего рода налог на роскошь. На всех, плативших за квартиру более двух с половиной тысяч долларов в месяц и зарабатывавших более двухсот пятидесяти тысяч в год, больше не распространялась программа стабилизации ренты. Я не верила своим ушам. У меня был шок. Нет, я могла бы понять, если бы закон применялся к новым жильцам. Но как можно применить его к нам, тем, кто прожил в здании уже много лет и пользовался привилегией стабилизации ренты? Хозяева даже стены ни разу не покрасили, да я и не просила, а теперь ко мне относятся так, будто я живу в «роскошной» квартире! Мне казалось, что это противоречит Конституции. Абсолютная несправедливость! Естественно, никто мне не сочувствовал. Я очень прилично зарабатывала. И мне собирались поднять аренду. Мало того, мне собирались поднять аренду первой во всем здании! И окружающие оставались равнодушными. Даже я осталась бы равнодушной, если бы это касалось кого-то другого. Кстати, в каком-то смысле я и оказалась тогда кем-то другим. Я была не в себе, была влюблена. Я истово верила, как те французские крестьяне в Средние века, которые ничуть не сомневались, что видели слезы святой Цецилии на лоскутке ткани. Я тоже стала героиней истории о массовом помешательстве и безумии толпы. Короче, я сошла с ума.

И вот я встретилась с мисс Росс. Помню, я произнесла проникновенную речь о своей любви к «Эпторпу». Это было очень трогательно, но мисс Росс так не считала. Она сообщила, что арендная плата за мою квартиру повышается в три раза. Мы стали торговаться. Она снизила цену. Снизила настолько, что у меня возник проблеск надежды. Какую цифру она назвала? Даже не спрашивайте. Мне стыдно об этом говорить. Даже если я скажу, что по нью-йоркским меркам это нормальная цена, вы мне не поверите. Суть в том, что я согласилась на новую цену и новый договор аренды.

Я подписала его, потому что пока мне хватало денег на съемное жилье, но увы, не хватало на покупку аналогичной квартиры в городе.

Я подписала, потому что мой бухгалтер смог убедить меня — а бухгалтеры умеют убеждать, — что новая цена все равно будет меньше того, что мне придется платить за коммуналку и ипотеку, реши я купить квартиру в кооперативном доме.

Я подписала, потому что, как вы уже знаете, я хорошо умею убеждать себя и применяю метод амортизации; вот я и решила, что, оставшись в «Эпторпе», на самом деле хорошо сэкономлю. Например, на переезде. На проведении новой телефонной линии. На марках — ведь мне надо будет всем своим друзьям разослать оповещения, что у меня теперь новый адрес. На новой мебели — вдруг мне понадобится мебель в квартире, которую я пока даже не искала и не собиралась в нее переезжать? А представьте, сколько времени уйдет на то, чтобы дозвониться в компанию по подключению кабельного телевидения! Может быть, несколько часов, а может, и дней, и недель. За это время я могла бы написать роман и заработать небольшое состояние — вот для меня компенсация за увеличение аренды.

Но, как я уже говорила, эта история не о деньгах. Она о любви. Я подписала новый договор, потому что была не готова расстаться со своим домом.

Много лет назад я ходила к психоаналитику, и мой доктор сказала: «Любовь — тоска по дому». Она имела в виду, что мы всегда влюбляемся в тех, кто напоминает нам родителей. Разумеется, это неправда, как и многое другое, что говорят психоаналитики. Ведь почти каждый человек на земле чем-то похож на наших родителей, ну хотя бы ямочками на щеках. Но я отвлеклась. Я хочу сказать, что любовь — может, и не тоска по дому, а вот тоска по дому — точно любовь. В квартире в «Эпторпе» выросли мои дети, после переезда мы уже вместе не жили. С первого дня в «Эпторпе» мы ни разу не запирали дверь. Здесь Макс надел на голову кастрюлю и не смог снять, здесь Джейкоб научился завязывать шнурки. Здесь поженились мы с Ником — прямо в гостиной, напротив неработающего камина. Эта квартира стала для меня символом семьи. А потом — символом того момента в моей жизни, когда кончилась полоса везения. Она стала частью меня, точнее, частью того человека, которым я себя тогда считала. Я жила в непрестижном Вест-Сайде, и сам этот факт как бы свидетельствовал о том, что я умна и обладаю кучей достоинств. Я снимала квартиру и, следовательно, не чувствовала себя претенциозной. Квартира была старая, и в этом был свой шик. Короче говоря, эта квартира стала мне домом в самом глубоком смысле. Она в полной мере отражала меня и мой нарциссизм (думаю, со всеми квартировладельцами была такая история). Мне казалось, что ни в каком другом месте я не смогу чувствовать себя так же хорошо.

А потом, как говорится, то одно, то другое… Сначала на крыше здания нашли неопознанный труп, попавший туда неведомым способом. Потом у кого-то случился пожар. Ограбили квартиру на одиннадцатом этаже, напав на домработницу. Но это было только начало. Вскоре произошло нечто совсем шокирующее. Хозяева сделали ремонт! С момента нашего переезда здесь ни разу никто ничего не делал, а тут они взяли и очистили копоть с фасада, заменили трубы, лифты и покрасили потолки в лифтах и лобби в золотой цвет. Привратников нарядили в униформу с косичками и эполетами, и они стали похожи на мексиканских Beatles с обложки «Сержанта Пеппера». Самый старший из наших владельцев, которому было уже за девяносто, — его звали Нейсон Гордон — убрал из холла большой почтовый ящик и водрузил вместо него мраморную статую обнаженной женщины, которую жильцы нарекли эпторпской богородицей. Во дворе он наставил жуткие гипсовые урны и статуи львов. Жильцы воспринимали все улучшения как проявление враждебности. Очевидно, все это делалось с одной целью — еще выше задрать нам аренду. И действительно, стоило хозяевам что-то поменять в здании, как они тут же шли в Комитет стабилизации ренты и просили разрешения повысить цену ввиду понесенных расходов. В результате все больше жильцов лишались льгот, и здание охватила паника. Ситуацию усугубляло и то, что по новому законодательству хозяева имели право повышать аренду как им угодно. Сами посудите — какой может быть справедливая рыночная цена на восьмикомнатную квартиру в городе, где почти нет восьмикомнатных квартир, сдающихся в аренду?

Шли 1990-е, и денег в Нью-Йорке крутилось прилично. Пустующие квартиры в «Эпторпе» отремонтировали, мисс Росс сама выбрала для них самые вульгарные люстры, и к нам заселились богатые жильцы. Один из них платил за квартиру двадцать четыре тысячи долларов в месяц. Двадцать четыре тысячи! При этом доставка китайской еды в здание была по-прежнему запрещена. У нас появилось много богатых разведенных мужчин. Периодически селились кинозвезды, но ненадолго.

Двор, некогда идиллическое место, где слышался счастливый детский смех, вдруг оказался заставленным лимузинами, поджидающими новых жильцов, чтобы отвезти их на шикарную работу в центре. Старые жильцы злились, составляли петиции, махали перед носом у хозяев юридическими документами и судачили о новом повышении арендной платы.

У меня снова кончился договор аренды. Позвонила мисс Росс и сообщила, что мне опять подняли арендную плату. Хозяева предлагали мне заключить договор на три года: десять тысяч долларов в месяц первый год, одиннадцать во второй, двенадцать в третий. Получалось, что за три года мне повысили аренду на четыреста процентов.

И я поняла: любовь прошла. Все-таки двенадцать тысяч в месяц — это черт знает сколько в пересчете на капучино. И знаете что? Я ведь его даже не пью. И никогда не пила. Я позвонила агенту по недвижимости и начала смотреть квартиры. Безответная любовь — скука смертная, писал Лоренц Харт. Почему-то с квартирой мне понадобилось гораздо больше времени, чтобы это осознать; в браке я поняла все гораздо раньше.

Пути назад не было. Поскольку наша с «Эпторпом» любовь не стала взаимной, расставание прошло без осложнений. Дети выросли и больше не могли возразить мне, как возражали когда-то, умоляя не уезжать из единственного дома, который они знали. Мужу было все равно. Сестра уже подыскивала новое жилье — моя сестра, та самая, чьи слова о «сердце и душе „Эпторпа“» цитировали в New York Times. Теперь, забыв о сантиментах и вспомнив о холодном расчете, она грозилась переехать в Нижний Манхэттен. Я позвонила бухгалтеру, и тот объяснил, что гораздо разумнее купить квартиру, а не снимать (так же доходчиво несколько лет назад он объяснил, что гораздо разумнее снимать, а не покупать).