Чтение онлайн

Не знаю, что делать с этим «писать» во мне. Во мне все еще слишком хаотично, не хватает уверенности в себе или, скорее, острой потребности высказаться. Я все еще жду, что все само собой выльется наружу и примет форму. Но сначала ее надо найти, самой найти свою собственную форму.

Дни в Девентере [15] были как солнечные равнины, каждый был большим, непрерывным целым. Контакт с Богом и со всеми людьми был возможен, наверное, потому, что людей я почти не видела. Мне никогда не забыть пшеничные поля, перед которыми хотелось преклониться, и берега Эйссела с цветными зонтиками, крышами из камыша и терпеливыми лошадьми, и солнце, которое я вбирала всеми своими порами. Здесь же дни разбиты на тысячи кусков, просторные равнины исчезли и Бог тоже куда-то затерялся. Если так будет долго продолжаться, я начну спрашивать себя о смысле всего сущего, и это не будет чем-то глубоко философским, а будет лишь свидетельством того, что мне плохо. И потом это странное беспокойство, о происхождении которого мне неизвестно. Но могу себе представить, что позже, когда научусь им управлять, из него может родиться хорошее произведение.

Но до этого, дорогая моя, еще далеко; сперва у неистовых волн надо отвоевать побольше твердой почвы и внести в хаос порядок. Это мне напомнило недавнее замечание S.:

Понедельник, 4 августа 1941 года, 14.30. Он говорит, что любовь ко всем людям больше, чем любовь к одному человеку. Так как любовь к одному человеку это всего лишь любовь к самому себе.

Он — зрелый 55-летний мужчина, достигший любви ко всем людям после того, как в течение долгих лет любил многих людей. Я — маленькая 27-летняя женщина, я тоже несу в себе сильную любовь ко всему человечеству и все же задаюсь вопросом, не буду ли я всю жизнь искать одного-единственного мужчину.

И еще спрашиваю себя, до какой степени может дойти женская ограниченность. Связано ли это с многовековой традицией, от которой она должна освободиться, или же это настолько свойственно женской сути, что она, дабы подарить свою любовь всему человечеству вместо одного-единственного мужчины, должна подвергнуть себя насилию. (Совместить это у меня пока не получается.) Может, в науке и искусстве потому так мало выдающихся женщин, что они всегда находятся в поиске человека, которому могут отдать всю свою мудрость, тепло и любовь. Женщина ищет человека, а не человечество.

Женский вопрос не так прост. Иногда, встретив на улице какую-нибудь красивую, ухоженную, очень женственную, глуповатую особу, я могу совсем потерять равновесие. В такие моменты свое восприятие жизни, внутреннюю борьбу, страдания я чувствую чем-то угнетающим, уродливым, неженственным. И хочется быть только красивой, глупой, желанной игрушкой для мужчины. Для меня типично — хотеть быть желанной для мужчины, потому что для женщины это всегда является доказательством того, что она женщина, хотя само по себе это жутко примитивно. Чувство дружбы, уважения, любви для нас как людей — замечательные вещи. Но не мечтаем ли мы главным образом о том, чтобы мужчина ценил в нас женские качества? Все, что я хочу сказать, — бесконечно сложно, и записать сие мне пока слишком трудно. Однако это настолько существенно, что стоит того, чтобы в нем разобраться.

Вероятно, настоящая эмансипация женщин должна еще только начаться. Женщина пока что не человек, она — самка. Она скована, она опутана вековой традицией. Как человек женщина должна еще родиться, здесь ей предстоит большая работа.

Что сейчас с нами, со мной и S.? Если я смогу надолго установить ясность в этих отношениях, то, пусть это и громко сказано, придет ясность и в мои отношения со всеми людьми, со всем человечеством. Позволь себе эту патетику, позволь себе спокойно записывать все именно так, как оно в тебе есть, и когда все это патетическое и преувеличенное выйдет наружу, тогда, быть может, ты придешь к себе.

Люблю ли я S.? Да, неистово.

Как мужчину? Нет, не как мужчину, как человека. Или, возможно, меня больше притягивает исходящее от него тепло, любовь, стремление к добру. Нет, это все не то, совсем не то. Это что-то вроде черновика, в котором время от времени я пытаюсь что-то набросать, оформить свои мысли. Может быть, все эти обрывки в конце концов сложатся в одно целое. Но я не должна бежать ни от себя, ни от сложных проблем; я бегу не от этого, а только от трудности изложения. Все кажется таким беспомощным. Но ты же не ждешь от себя никаких шедевров? Ты здесь, на бумаге, ищешь ясности для самой себя. Ты стесняешься себя, не доверяешь себе, не позволяешь своему нутру выйти наружу, потому что еще страшно зажата, зажата именно потому, что не принимаешь себя такой, какая ты есть.

Нелегко одинаково ладить и с Богом, и с плотью. Эта мысль недавно не оставляла меня в покое на одном музыкальном вечере, на котором присутствовали и S., и Бах. Как же сложно с S.! Он сидит там, излучая много человеческого тепла и сердечности, которым ты отдаешься без задней мысли. Но в то же самое время это здоровенный мужик с очень выразительным лицом, с большими чувственными руками, которые он периодически к тебе протягивает, с глазами — без преувеличения способными ласкать, ласкать с трогательной сердечностью. Разумеется, безлично. Он ласкает человека, не женщину. А женщина хочет ласку как женщина, а не как человек. Так, по крайней мере, иногда чувствую я. Но он ставит перед тобой огромную задачу, над которой приходится долго биться. В одну из наших первых встреч он сказал мне, что я для него «проблема», но и он для меня тоже сложная «проблема». Хватит, надо остановиться. По мере того как пишу, мне становится только хуже, а это значит, что у меня не получается точно передать все происходящее во мне на самом деле.

Но иначе не получится, все равно придется решать свои проблемы. При этом мне всегда кажется, что, столкнувшисьс ними и разрешив их для себя, я освобожу от них тысячи других женщин. Но жизнь действительно трудна, особенно когда не находятся нужные слова.

Постоянное, начиная с детства, глотание книг — не более чем моя лень. Я даю другим сформулировать то, что должна была бы выразить сама. И вместо того, чтобы добиваться ясности своими собственными словами, — везде ищу подтверждение тому, что живет и бродит во мне. Чтобы когда-нибудь прийти к себе, а от себя к другим, я должна отделаться от всей этой лени и в первую очередь от зажатости и неуверенности. Я должна достичь ясности и принять себя. Во мне все такое тяжелое, а так хотелось бы легкости. На протяжении многих лет я все вбираю в себя, накапливаю, но когда-нибудь это должно выйти на поверхность, иначе мне будет казаться, что я напрасно жила, будто я только грабила человечество и ничего не дала ему в ответ. Порой у меня возникает ощущение, что я — паразитирующее существо, и вследствие этого — сильная подавленность, сомнения по поводу того, приношу ли я вообще пользу. Может быть, моя миссия — разобраться, основательно разобраться со всем, что меня донимает, будоражит, что кричит во мне в поиске формулировки и решения. И это не только мои собственные проблемы, это проблемы многих людей. И если к концу долгой жизни мне удастся найти форму для того, что пока во мне лишь хаотично, тогда, может быть, я выполню свою собственную маленькую миссию. По мере того как пишу, в моем подсознании поднимается нехорошее чувство. Из-за слов: «миссия», «человечество», «решение проблем». Они мне кажутся слишком претенциозными, а сама я кажусь себе при этом наивной девицей. Но я знаю, это от нехватки смелости. Нет, дорогая, тебе еще так далеко до этого, и до тех пор, пока ты не начнешь принимать себя всерьез, тебе следовало бы запретить себе даже прикасаться к разным глубокомысленным философам.

Думаю сначала все же пойти за дыней, которой сегодня вечером хочу угостить Нэтэ [16] . Это ведь тоже относится к жизни.

Бывает, что я кажусь себе мусорным ведром, так много во мне путаницы, тщеславия, нерешительности. Но и глубокой искренности, и почти стихийной, страстной потребности в ясности, в гармонии между внешней и внутренней жизнью. Иногда мечтаю о келье в монастыре с вековой мудростью на книжных полках вдоль стены, с видом на хлебные поля (это должны быть обязательно хлебные поля, и они должны волноваться на ветру), и там бы я погрузилась в столетия и в себя. И со временем ко мне бы пришли покой и ясность. Но это слишком просто. К ясности, покою и равновесию я должна прийти сейчас, здесь, в этом самом месте и в этом мире. Каждый раз, сталкиваясь с тем, что встает на пути, мне надо возвращаться к реальности, впитывать внешний мир для внутреннего, и наоборот. Это ужасно трудно! Ну почему у меня так болит душа…

Помню тот день и нас на лугу. S. со своей такой впечатляющей головой пристально всматривается в даль. Я: «О чем вы сейчас думаете?» Он: «О терзающих человечество демонах». Это было после того, как я рассказала, что Клаас до полусмерти избил свою дочь за то, что она не принесла ему яду. Он сидел под раскидистым деревом. Положив голову к нему на колени, я неожиданно сказала, вернее, это вдруг как-то вырвалось из меня: «А сейчас я хочу один недемонический поцелуй». Он: «Тогда вы должны его взять сами». На что я, словно ничего не говорила, сначала резко встала, но вслед за этим мы уже лежали на лугу, уста к устам. А после он спросил: «Вы это называете недемоническим поцелуем?»

Но что он, этот поцелуй, значит при наших отношениях? Будто повиснув в воздухе, он довел меня до желания полного обладания этим человеком, и все же я не хотела этого. Я вообще люблю его не как мужчину. Это сумасшествие или это чертово стремление владеть кем-то, чтобы придать себе важности? Владеть физически, несмотря на то, что владею им духовно, что ведь намного важнее. Может, это и есть та проклятая нездоровая традиция, по которой два существа разного пола при тесном общении считают, что должны в то же самое время хотеть и физической близости? Во мне это очень сильно. Всегда при встрече с мужчиной сразу пытаюсь оценить, каковы его сексуальные возможности. Это плохая привычка, которую надо бы искоренить. Пожалуй, он в этом преуспел больше, и все-таки он должен сопротивляться своему чувственному влечению по отношению ко мне. Мы оба друг для друга — проблема. Иногда то, что мы словно намеренно создаем себе такие сложности, когда все могло бы быть так просто, выглядит чистой глупостью.