Чтение онлайн

Позже. У меня есть несколько бессмертных заслуг перед человечеством: я не написала ни одной плохой книги и я не причастна к появлению еще одного несчастного на этой земле.

Снова опускаюсь на колени на жесткую кокосовую подстилку, руки перед лицом, и прошу: о Господи, дай мне раствориться в одном большом неделимом чувстве. Помоги мне с любовью исполнять тысячи мелких ежедневных дел, но пусть каждое маленькое действие вытекает из самого центра большого чувства готовности и любви. Тогда не играет никакой роли, что делать и где. Но так далеко я пока не продвинулась. Проглочу сегодня штук двадцать таблеток хинина, у меня такое странное чувство там, южнее диафрагмы.

Пятница [5 декабря 1941], 9 часов утра. Вчера, во время прогулки сквозь утренний туман, снова чувство: фактически я уже достигла своего предела, все уже было, я уже все испытала, зачем мне еще жить. Прекрасно знаю, что дальше идти некуда, что границы станут слишком тесными, а за ними — только психбольница. Или смерть? Но так далеко в своих мыслях я еще не заходила. Лучшее средство от этого — сухая грамматика или сон. Насыщенной жизнь для меня бывает лишь в тот момент, когда я могу забыться в отрывке прозы, в стихе, который должна отвоевывать слово за словом. Мужчина не является для меня чем-то важным. Может быть, оттого, что вокруг меня всегда было так много мужчин? Иногда кажется, что я пресыщена любовью, но в хорошем смысле. Собственно говоря, я всегда очень хорошо жила, и сейчас тоже. Мне иногда кажется, что стадия «Я и Ты» осталась где-то позади. Да, после такой ночи нечто подобное легко говорится. А теперь, мои дорогие ноженьки, — в горячую воду. Для меня невозможна суета даже вокруг нерожденного ребенка. Будет видно.

4.45 пополудни. Сейчас важно не дать захватить себя тому, что во мне происходит. Каким угодно образом, но это должно оставаться второстепенным. Я имею в виду, что никогда нельзя позволять чему-то одному полностью парализовать тебя, как бы ни было плохо. Никогда не должен прерываться главный поток жизни. Я снова беру себя в руки и говорю: сейчас тебе надо подготовить урок на завтра, а вечером начать «Идиота» Достоевского, не для удовольствия, а чтобы основательно, как поденщик, поработать над книгой. А между делами, время от времени, буду прыгать с лестницы и совершать этот водный обряд. Чувство, будто во мне происходит что-то таинственное, о чем никто не знает. В конце концов я причастна к стихийному проявлению природы. И все-таки, находясь действительно в тягостной ситуации, а она несомненно такова, я замечаю в себе твердое намерение не покориться. Я позабочусь, чтобы все было в порядке. И так будет. Спокойно работай дальше, не расходуй свои силы на эти вещи. В 2 часа была короткая, наполненная смыслом прогулка с S. В нем снова было что-то сияющее, мальчишеское. Он излучал подлинное человеколюбие, лучи которого немного касались и меня, и я отражала их во все стороны. Белые хризантемы. «Так свадебно». Внутренне я верна ему. И Хану я тоже верна. Я всем верна. Иду по улице рядом с мужчиной, несу в руках белые цветы, напоминающие букет невесты, и, сияя, смотрю на него. Двенадцать часов назад я была в объятиях другого мужчины и любила его, и сейчас люблю. Это плохой тон? Падение? Для меня это совершенно нормально. Наверное, потому что физическое несущественно для меня, теперь еще более несущественно. Это другая, всеобъемлющая любовь. Может, я ошибаюсь? Слишком изменчива? И в своих отношениях тоже? Думаю, нет. И как это я дошла до такой совершенно нелепой болтовни?

Суббота [6 декабря 1941], 9.30 утра. Сначала надо хорошенько взбодриться, чтобы набраться мужества на этот день. Утром проснулась со свинцовой тяжестью на сердце, с темным беспокойством без какой-либо сенсационной примеси. В конце концов, это не пустяк.

Такое чувство, словно я спасаю человеческую жизнь. Нет, это просто смешно: спасать человеку жизнь, всеми силами отстраняя его от нее. Я хочу избавить тебя от этой юдоли печали и не дам тебе переступить ее порог. Я оставлю тебя в безопасности нерождения, и ты, уже существо, будешь мне благодарно. Испытывая к тебе почти что нежность, я атакую тебя горячей водой и страшными инструментами и буду терпеливо, настойчиво бороться с тобой до тех пор, пока ты снова не растворишься в пустоте, и тогда у меня появится чувство, что я совершила что-то хорошее, что поступила ответственно. Я ведь не смогла бы дать тебе достаточно сил, уж слишком много ростков нездоровья роится вокруг моей семьи. Когда недавно я была свидетелем, как Мишу в совершенно ужасном состоянии насильно отправили в больницу, — поклялась себе, что никогда не допущу, чтобы из моей утробы вышел такой несчастный человек.

Только бы это длилось не слишком долго, а то мне будет ужасно страшно. Прошла лишь неделя, а я уже истощена всем этим. Но, поверь мне, я перекрою тебе дорогу в эту жизнь, и ты никогда не пожалеешь об этом.

Пятница [12 декабря 1941], 9 утра. Зачастую люди сетуют на утреннюю темень. Но для меня, когда начинающийся день серо и беззвучно стоит в блеклой оконной раме, — это лучшие часы. Тогда единственное световое пятно, падающее в этой седой тишине на черную поверхность письменного стола, исходит от маленького светящего мне торшера. Во всяком случае, это были мои лучшие часы на прошлой неделе. Я полностью ушла в «Идиота», сосредоточенно переводила некоторые строчки, кое-что записывала в тетрадь, делала короткие замечания, и вдруг — 10 часов. Потом чувство: да, правильно работать надо вот так, полностью погружаясь.

Сегодня утром во мне удивительный покой. Как после затихшего шторма. Замечаю, что он, этот покой, всегда возвращается. Возвращается вместе со стремлением к ясности, с рождением фраз и мыслей, которые очень долго не хотели появляться на свет, возвращается после наполненных чрезвычайно интенсивной внутренней жизнью дней, после предъявления к себе огромных требований, важнейшее и необходимейшее из которых — поиск собственной формы и т. д. и т. п. Затем — раз, и все спадает, и мой успокаивающийся мозг охватывает благотворная усталость, и меня, наперекор мне самой, пронизывает какая-то доброта, мягкость, и ниспадает вуаль, сквозь которую мягче и приветливее ко мне проникает жизнь. Слияние с жизнью. И еще: это не я как отдельная личность хочу чего-то или должна что-то. Если слишком сильно выставлять себя на передний план большой, доброй, волнующей, вечной жизни, если упираться и протестовать, — пройдешь мимо широкого, мощного потока, который и есть жизнь. Это действительно моменты, и я благодарна за них, когда уходят в сторону все личные стремления, когда успокаивается моя страсть к пониманию и к познанию, и тогда внезапно, широким взмахом крыла надо мной открывается кусочек вечности.

Знаю, слишком хорошо знаю, что такое настроение не задерживается. Через полчаса оно, наверное, снова исчезнет, но до того, как это произойдет, я получу от него немного сил. А может, эта мягкость и простор надо мной только следствие того, что я приняла вчера шесть таблеток аспирина от головной боли, или это из-за Мишиной игры, или теплого тела Хана, в котором я полностью спряталась этой ночью? Кто может это сказать и что это меняет?

Эти пять минут еще мои. За спиной тикают часы. Шорохи в доме и на улице, как далекий прибой. Из квартиры напротив сквозь тусклое дождливое утро прорывается свет круглой белой лампы. Здесь, перед большой черной поверхностью моего письменного стола я как на одиноком острове. Черная марокканская девочка смотрит в серое утро своим серьезным, темным, звериным и одновременно спокойным взглядом. И что в том, проработаю я одной страницей больше или меньше? Только бы прислушиваться к своему собственному ритму и пытаться жить согласно этому ритму. Прислушиваться к тому, что восходит в тебе. Ведь большинство твоих действий — это только подражание кому-то или вымышленные обязанности, или ложные представления о том, каким должен быть человек. Единственную уверенность в том, как надо жить и что делать, можно почерпнуть только из источника, бьющего в твоей собственной глубине. Я говорю это сейчас с большим смирением и благодарностью, я и вправду так думаю, хотя знаю, что придет момент, и я буду опять вспыльчива и раздражительна. Бог мой, я благодарю тебя за то, что ты создал меня такой, какая я есть. Я благодарна за то, что иногда чувствую в себе такой простор, ибо простор этот есть не что иное, как наполненность тобою. Я обещаю тебе, что всю свою жизнь буду стремиться к чистой гармонии, смиренности, к истинной любви, возможность которой чувствую в себе в свои лучшие моменты. А теперь убрать стол после завтрака, подготовить урок для Леви и немного подкрасить рожицу.

Воскресенье [14 декабря 1941], утро. Вчера вечером, незадолго до сна, я неожиданно посреди этой большой комнаты опустилась на колени на светлый коврик между железными стульями.

Это вышло само собой. Принужденная чем-то, что сильнее меня. Недавно я сказала себе: я упражняюсь в коленопреклонении. Слишком стесняюсь этого жеста, который так же интимен, как жесты любви, о которых тоже может сказать только поэт. «Иногда я чувствую, что несу Бога в себе. Например, когда слушаю „Страсти по Матфею“», — сказал однажды один пациент S. И S. отреагировал примерно следующим образом: «В такие моменты у него абсолютный контакт с действующими в каждом человеке творческими и космическими силами. Творческое же в нас, по большому счету, есть частица Бога, нужно только иметь мужество произнести это».

Его слова сопровождают меня вот уже несколько недель: «Нужно иметь мужество произнести это». Иметь мужество произнести имя Бога. S. как-то сказал, что очень долго не мог осмелиться выговорить его имя. Это казалось ему чем-то нелепым, при том, что он верил в него. «И вечерами я тоже молюсь, молюсь за людей». А я бесстыдно и невозмутимо, ибо, как всегда, хотела все знать, спросила: «О чем же вы молитесь?» Его охватила известная мне робость, и этот человек, обычно всегда дающий на мои тончайшие, интимнейшие вопросы ясные, четкие ответы, смущенно сказал: «Этого я вам не скажу. Не сейчас. Позже». Я спрашиваю себя, как может быть, что война и все, что с этим связано, так мало трогает меня. Может быть, потому, что это уже моя вторая мировая война? Первую я пережила, сильно пережила в послевоенной литературе. Общественный переворот, страстное противостояние, дебаты, социальная справедливость, классовая борьба и т. д. и т. п. Все это мы уже один раз прошли. Второй раз, заново, — не получается. Это уже клише. Снова каждая страна молится за свою собственную справедливую победу, снова бесчисленные лозунги, но, так как мы все это испытываем во второй раз, было бы смешно и пошло волноваться или страстно высказываться по этому поводу.

Вчера вечером посреди разговора я сказала двадцатиоднолетнему Хансу: «Дело в том, что политика не является важнейшим в твоей жизни». А он: «Нет надобности целый день говорить об этом, но тем не менее это очень важно». Между его 21-м и моими 27-ю годами — целое поколение. Сейчас полдесятого утра, позади меня в сумраке комнаты тихо и доверчиво храпит Хан. Серое, беззвучное воскресное утро перерастает в светлый день, а он в вечер, и я вместе с ним. У меня ощущение, будто за эти последние три дня я повзрослела на несколько лет. А теперь — послушно, дисциплинированно за перевод и русскую грамматику.

2 часа пополудни. Неожиданно при составлении каталога в библиотеке S. мне в руки попал «Часослов» Рильке. Как бы парадоксально это ни прозвучало, я все же скажу: S. лечит людей тем, что учит их принимать страдания.

Среда [17 декабря 1941], вечером. Рут [30] получает подарки от восторженных театралов маленького провинциального немецкого городка, а Герта, работая в книжном киоске лондонского парка, — от проституток. Белокурой опереточной звезде 22 года, а меланхоличной темноволосой девушке 25, и вторая — будущая «мать» первой. Настоящая же мать «обручена» с 25-летним молодым человеком, хотя ей самой уже 50. А бывший муж, отец и будущий супруг живет в двух маленьких комнатах в Амстердаме, читает Библию, должен каждый день бриться и, как плодами в роскошном фруктовом саду, к которым ему стоит лишь протянуть свои жадные лапы, окружен множеством женских бюстов. При этом «русская секретарша» пытается из всего перечисленного создать ясную картину. Растет дружба, все глубже уходящая своими корнями в ее беспокойное сердце. Она продолжает говорить ему «вы», но, возможно, она держит дистанцию ради сохранения представления о целом. Давно рассеявшись, обрело «здравый смысл» безумное, страстное желание «раствориться» в нем. Желание «раствориться» в человеке вообще ушло из моей жизни. Быть может, осталось желание «посвятить себя» Богу или Стиху.