Чтение онлайн

Анжелика и Эмма уже давно дружат. Они познакомились в Москве в 1920 году. Анархистка приехала из США, и ей понадобилось всего несколько месяцев, чтобы понять, что ее никто не ждал в стране победившей революции, да и сама революция не оправдала ее надежд – не из-за людей, а из-за идей, которые ими двигали. В этом вопросе очевидно расхождение во мнении с ее русской подругой. Эмма не выносит идеологического упрямства Анжелики, ее неспособности извлечь уроки из этого ужасного опыта.

Конечно, я понимаю, что у нас противоположные позиции по поводу диктатуры. Печально, что ужасные результаты диктатуры в России не заставили тебя пересмотреть свою систему ценностей. Но, зная твою глубокую искренность, я уважаю твою точку зрения, хотя не могу ее разделить. Более того, чем дальше, тем больше я прихожу к выводу, что теории не делают людей, т. е. они не способны объяснить то, что не относится к человеческой природе. В тебе столько красоты и глубины, что независимо от твоих теорий я все равно любила бы тебя и очень уважала. Возможно, если бы ты уделяла больше внимания людям и их качествам, теории не были бы такими серыми, мрачными и не приводили бы к стольким трагедиям. Я согласна с тобой, что Троцкому не хватает смелости, а жаль, потому что у него есть все качества, которые могли бы сделать его выдающейся фигурой в сегодняшней России: почему-то он не кажется таким холодным и жестким, как Ленин. Возможно, большая умственная разносторонность не сочетается с железной решимостью. В любом случае для русской революции не имеет значения, что Троцкий менее твердый и жесткий, чем Ленин: революция была подавлена режимом, а люди режима – всего лишь марионетки. Зато я рада, что ты чувствуешь себя лучше, физически и умственно, хотя тебе приходится бороться за выживание. Я знаю, насколько отвратительны были для тебя так называемые привилегии, поэтому рада, что ты оказалась вдали от гнилой московской атмосферы. Я и сама рада, что живу далеко от нее, хотя я не в твоем положении. Тем не менее я сильно переживаю, что мы оказались отрезанными от России и ее трагедии, и от людей, для которых мы могли бы сделать так много. Я счастлива, что ты нашла отдушину в поэзии: надеюсь, ты будешь продолжать. Не хочу кривить душой и не скажу, что все твои стихи хороши, но учитывая, что ты начала писать стихи совсем недавно, я думаю, что ты пишешь отлично. Как забавно, что тебе отказали в британской визе. Утешься, дорогая Анжелика: в визе тебе отказало консервативное правительство. А мне отказало в визе социалистическое правительство Австрии. Надеюсь, ты сможешь поехать в Париж, где поднимешь себе настроение…[239]

Однако в Париже дела обстоят еще хуже. Денег совсем мало, зато много времени потрачено впустую на собрания и споры, настолько шумные, что владелец заведения то и дело вбегает в комнату, чтобы посмотреть, что там происходит. Должность секретаря утомляет Анжелику, деятельность эмигрантов кажется ей ненатуральной, чуть ли не бесполезной. Но как она может отказаться, видя перед собой товарищей, готовых на любые жертвы, лишь бы не опустить свое знамя?

«Я сдалась, – пишет она в своей книге, – и не жалею об этом, но думаю, что те десять лет, что я провела в Париже, были самыми бесплодными в моей боевой жизни. Если работа, которую я вела среди иммигрантов, меня не удовлетворяла, то мелкая политическая и личная борьба, которая бывает только в эмиграции, раздражала меня и изнуряла именно из-за своей бесплодности и интриг, сопровождавших ее. Я старалась исполнять свой долг, только долг, и то лишь для того, чтобы угодить своим товарищам, а не потому, что верила в эффективность и необходимость этой работы»[240].

У нее был образец самопожертвования – Дино Мариани, шорник из Романьи, бежавший во Францию. Анжелика разглядела в нем «апостольский характер», он всем жертвовал ради дела. В сущности, у них было много общего: полное самоотречение, незаинтересованность в материальных благах, непримиримость к недостаткам – как своим, так и чужим. Редактор Avanti! называла его «голосом нашей совести в мрачные годы иммиграции» и не хотела причинять ему неудобство своими постоянными отлучками, однако она часто сбегала из Парижа и отстранялась от дел. Разочарование и чувство беспомощности заставляли ее проводить долгое время вдали от столицы Франции, где ей приходилось бороться с внутренней оппозицией. ИСП уже была ослаблена слева коммунистическим расколом в Ливорно, и справа – социалистическим расколом Турати, Тревеса, Буоцци и Модильяни. Но теперь Анжелике приходилось бороться с Пьетро Ненни, который хотел вытеснить ее из секретариата, захватить Avanti! почистить социалистическую общину и объединиться с ИКП в Антифашистской концентрации. Она считала бывшего республиканца амбициозным, беспринципным хамелеоном, готовым вступить в союз с кем угодно для достижения своей цели.

Между ними начинается жестокое противостояние. Балабанова твердо придерживается политической линии, унаследованной от последнего максималистского руководства, она считает, что посторонние люди не вправе решать вопросы о союзах и смене курса: только товарищи, оставшиеся на родине, имеют право голоса. Она не хочет соединения ИСП с Антифашистской концентрацией, потому что это будет означать уход партии вправо, но по этому вопросу она терпит поражение на съезде в январе 1928 года. В итоге максималисты входят в Концентрацию делегацией, состоящей из правого крыла Ненни, слева уравновешенного Балабановой.

Ненни призывает товарищей не повторять ошибок, которые проложили путь фашизму, быть прагматичными и примириться с реальностью, не жертвуя идеалами. Балабанова мыслит иначе. В статье, написанной для Avanti! она осуждает атрибутику революционного пуризма. Она поднимает вопрос о «классовой непримиримости», требует независимости социалистов от разных порочащих их агентов и приверженности Революционному бюро, переименованному Модильяни в «Интернационал Балабановой». «Прочь от обоих Интернационалов, которые под гул противоположных демагогий борются за душу мирового пролетариата», – пишет Анжелика в Avanti! 31 июля 1927 года. Так она продолжает мечтать о революционном возрождении планетарного масштаба без критического и самокритичного анализа прошлого. И под напором настойчивых требований Ненни объединить ИСП и СПИТ[241] Турати Балабанова становится все непримиримее. В газете Avanti! появляются памятные статьи о революционерах прошлого, отмечается вырождение двух Интернационалов, приводятся теоретические и идеологические исследования. «За катехизисным марксизмом и анекдотичным интернационализмом видна все та же бесконечная культурная бедность газеты»[242].

В статье в социалистической газете от 3 февраля 1929 года редактор предлагает не беспокоиться подписчикам, которые больше не верят в революционную классовую борьбу и предпочитают коллаборационизм, «демократические утопии» и «военный интернационал»: пусть следуют за реформистами, на их место придут другие. Столь же резко и жестко она исключает всех членов фракции «Тройки», предлагающих слияние с коммунистами; она их презирает, называя предателями марксистских идеалов и Октябрьской революции. Пресекается любая попытка обновить социалистическую мысль. Подвергается критике написанный Сарагатом под псевдонимом Спертика роман «Демократия и марксизм», в котором он размышляет о свободах и развивает тему либерального социализма.

Это «глупейшая рецензия, сочиненная в лавочке Avanti!», – писал Карло Росселли Сарагату[243]. Тот ответил 3 сентября 1929 года, написав, что нужно срочно отобрать Avanti! и печати ИСП «у тех полудурков, которые ими владеют»: так можно добиться единства социалистов-реформистов и прийти к «социалистической демократии подобно той, что есть у английских, немецких и австрийских рабочих»[244].

Анжелика не разделяет ни одну точку зрения, она замкнулась в коконе идеологической чистоты. На собрании антифашистской Концентрации, о котором сообщили лазутчики полпола, она обрушивается с критикой на Турати и Модильяни. Она обвиняет их в том, что они ведут себя так, «будто сотрудничали в истории Италии до страницы 230: после этого был фашизм и эмиграция. Теперь они ждут неизбежного фатального краха фашизма, чтобы потом вернуться в Италию и продолжить свою работу со стр. 231»[245]. А между тем необходимо действовать активно («фашизм нельзя победить демократическими средствами») и готовиться к диктатуре пролетариата («только одна диктатура может победить другую диктатуру»)[246]. Но будут ли в новой Италии разрешены лиги за права человека, подобно той, что действует во Франции? «Речь не идет о правах человека; прежде всего, это вопрос о свободе итальянских рабочих. Если лига будет соответствовать интересам этой свободы, ей суждено быть, в противном случае она будет запрещена»[247]. «Большевистский урок» ничему не научил Анжелику.

Конфронтация с Ненни по поводу слияния ИСП и СПИТ достигает переломного момента в 1930 году. Информаторы полпола сообщают, что в марте Анжелика отправилась в Гренобль, чтобы объяснить, что живущие незаконно во Франции не имели мандата от своих товарищей, живущих в Италии. Максималисты, сторонники Балабановой, покидают антифашистскую Концентрацию и провозглашают, что их партия – истинная и подлинная социалистическая партия. В апреле 1930 года сторонники Ненни решают идти своим путем. На съезде в Париже 19 и 20 июля создается новая социалистическая партия, Уго Коччиа избирается секретарем. В партию, наряду с Ненни, входит также Джузеппе Сарагат. Сарагат со своей «интеллектуальной живостью» становится главным героем этого съезда, теоретиком «демократической революции» в Италии, «эволюционного социализма», автором окончательно утвержденной резолюции[248].

И в который уже раз разгорается абсурдная война между двумя социалистическими партиями, каждая из которых претендует на роль истинного продолжателя итальянского опыта с благословения товарищей, оставшихся на родине. Точно так же распадается на две половины редакция Avanti! и противоборствующие стороны встречаются в суде. Реформисты, возглавляемые амбициозным, но дальновидным Ненни, превратили цюрихскую газету «Будущее рабочего» в орган новой партии, самовольно присвоив ей название Avanti!. Балабанова пришла в ярость (по ее словам, это была «маскировочная» операция); она обращается в судебные органы с требованием признать за ней исключительное право на название. Максималисты одерживают верх, но проигравшие подают апелляцию и выигрывают суд второй инстанции. Следуют новые формальности, и в конце концов Ненни удается заполучить название, но без восклицательного знака (Avanti). Когда в 1934 году газета переезжает из Цюриха в Париж, она меняет название на Nuovo Avanti.

Раскол не приводит ни к чему хорошему. Менее четверти членов ИСП последуют за Сарагатом и Ненни, которого избрали секретарем объединенной партии. За ним следуют те, кого Анжелика презрительно называет «реформистские отбросы». В течение 1930 года количество членов ИСП Балабановой увеличивается; одновременно продажи Avanti! вырастают настолько, что решено выпускать газету в большом формате. Социалистическая газета приобретает все более идеологически-сентиментальную направленность, «статьи в основном… наполнены догматами веры». «Исторические переосмысления, – пишет Арфе, – носят скорее агиографический характер: это рассказы об “образцовых жизнях” революционеров всех времен и стран». Наименее банальной из них является статья Балабановой: она ностальгически вспоминает великих революционеров, с которыми ее свела судьба во времена ее скитаний. Статьи Балабановой «насыщены религиозной символикой». Она говорит о «“тайне”, которая объясняет стойкость преследуемых “друзей Италии”, – это “вера и преданность идеям”; обязательства, взятые ими, “священны”, а битва, которая ведется во имя их идеалов – “святая”. Тезисы, которые партия выработала на своих последних итальянских съездах, являются “концепциями”, “чистота” которых должна быть сохранена любой ценой, и эмигрантское представительство чувствует себя “посвященным” в эту задачу торжественной “клятвой”»[249].

Успех максималистского Avanti! и приток новых членов стали для ИСП очевидным достижением. В последний раз. Начиная с 1931 года партию начали ослаблять коммунисты и реформисты. С первыми Анжелика потерпела неудачу, «пытаясь примирить и сохранить единым миф о русской революции и о независимости, самостоятельности и критичности по отношению к ней»[250]. Реформисты привлекают молодых, которые ничего не знают о довоенном этапе, они увлечены новаторскими теориями и политическими рассуждениями Сарагата, Сальвемини и Росселли. А максималистская группа состоит в основном из старых борцов и рабочих. Силы ее постепенно истощаются.