Чтение онлайн

Впрочем, дело было не только в научных достижениях. Была еще "унижающая языковая неполноценность". "Меня попросили прочесть лекцию в Лондонском университете, и он (Берлин - М. П.) пришел послушать. Народу оказалось больше, чем я ожидал, я чувствовал себя напряженно и по-английски не столько "говорил", сколько "переводил" - фразы приходили в голову по-русски, очень неуютное ощущение. Встретив меня назавтра в Колледже, Исайя сказал: "Не выдумывайте, английский как английский. К тому же, ваша лекция имела два достоинства: она была короткой, и она была вразумительной. Обычно я засыпаю".

Берлин похвалил Наймана. Но вот что примечательно в рассказе поэта из России: и сам "сэр" - так называли знаменитого историка и филолога Исайю Берлина в ахматовском кругу - казался ему в Оксфорде отчужденным. Берлин, вывезенный ребенком в Англию из Риги еще в 1919 году, не вписывался в оксфордовскую действительность. "Разумеется, он был оксофордец, - уверяет Найман, - а из-за своей известности - супероксофордец, городская достопримечательность, но мне никак не удавалось не видеть в нем русского, попавшего туда. Больше того, он казался мне наложенным на эту местность как в кино, когда кадры с героем, снятым в павильоне накладывают на пленку с общим видом".

Интересно, что такая павильонная наложенность присутствует и в тексте самого Наймана. Я заинтересованно читала его и ощущала иной текст, тонкий и невидимый, который проскальзывал в зазоры между строчками, порой раздвигая их: Найману казалось, что "сэр" был наложенным на местность. Итересно, почему? По другим источникам известно, что Берлин был вполне органичной, может быть, даже типичной оксфордской достопримечательностью в "собрании благодушных или, все равно, язвительных оксфордских донов в мантиях, в кругу интеллектуалов в свитерах, звезд в декольте и смокингах". Что же касается того, что на нем лежала извечная печать гонимого еврея, как подчеркивает Найман... Оно конечно так. Как же без этого? Но с другой стороны привлекает внимание наймановский биологический фатализм при характеристике "сэра": еврейство - это "органическая ткань, кровь, врожденная психика", которую не скроешь, "даже если ты рыцарь Короны, пэр Англии"*.

______________

* Справедливости ради, скажу, что этот вердикт имел отношение и к сугубо русскому человеку.

Выходит, нет убежища у бедного еврея даже под мантией (под видом) доктора Оксфорда! (Исайя Берлин был, надо сказать, почетным доктором не только Оксфорда, но и многих других университетов). Пушкин сказал однажды сокрушенно, что как ни пытался в "Борисе Годунове", спрятать уши (в данном случае вольнолюбивые идеи) под колпак юродивого, ничего не вышло: торчат! Так и здесь: как ни пытался еврей спрятать уши под колпак доктора Оксфорда, ничего из этого не вышло: торчат!

Я заинтересованно читала текст, не столько потому что меня беспокоило положение Берлина или Наймана в Оксфорде, сколько потому что он пародоксальным образом подсвечивал ситуацию в другом столичном привилегированном учебном заведении, а именно, на Высших сценарных курсах, где Найман учился вместе с Горенштейном. Тонкий текст, просочившийся сквозь зазоры слов и букв сообщал мне о делах "давно минувших дней". То, как Найман видит "сэра" - это видение человека, так и не сумевшего освободиться от тяжкого гнета особого, "лестничного" мировосприятия. А что я подразумеваю под "лестничным" мировосприятием, попытаюсь сейчас объяснить. Мне, к сожалению, потребуется провести сугубо негативную работу для моей "ретроспективной" гипотезы.

***

В коротком эссе-воспоминании Наймана о Горенштейне "Отчужденный"*, эссе-некрологе, которое я также восприняла как исповедь, присутствует даже вполне конкретная лестница, по которой бегут наверх, обгоняя друг-друга студенты курсов, будущие мастера кино. Судя по всему, это лестница общежития литературного института, в котором "Высшие сценарные курсы" арендовали комнаты для занятий**. По этой лестнице поднимаются наверх также Горенштейн и сам Найман. Автор фиксирует в тексте характерный момент, определенную перспективу: на лестнице он "позволяет" себе небольшое "развлечение" обогнать Горенштейна, бросив ему сверху вниз: "привет". Остановимся на этом кадре.

______________

* Октябрь, 2002, 9.

** Курсы располагались в двух небольших комнатах в помещении Театра киноактера на улице Воровского, занятия проводились еще и в Доме Кино.

Известно, что лестница - традиционный топос неравенства. Вспоминается теория, восходящая еще к Платону и Аристотелю и популяризированная в 18-м веке Шарлем Бонне, теория "лестницы существ". Все формы сущего, утверждает она, - от атома до Архангела - находятся в иерархическом, соподчиненном положении. Все сущее смотрит друг на друга или сверху вниз, или снизу вверх. Равенства нет как нет. Например, одуванчик смотрит на розу снизу вверх, а человек на ангела, само собой, тоже снизу вверх, а ангел на человека сверху вниз. Что же касается человеческих рас, то и они соответственно их "органической ткани" соподчинены. И так далее, до бесконечности. Эта лестничная теория искренне возмущала Гете. Однажды он сказал: "Я вообще не выношу такую лестницу существ, на ступенях которой расставляется духовность. Я склонен верить, что дороги духа проходят не друг над другом - они идут рядом друг с другом. В любом случае я уверен, что тому, кто вносит свой вклад в историю, вовсе не нужно завидовать месту другого".*

______________

* Goethe, Gespraeche, Gespraech mit H. Luden am 19. August 1806, in: Werke, Weimarer Ausgabe, v, 2, S. 98, Привожу цитату в собственном переводе.

Итак, два начинающих сценариста поднимаются по лестнице, и я как будто вижу их обоих: Горенштейна, болезненно худого, с лицом, как он писал о себе, покойницкого зеленовато-землистого оттенка, в рваных киевских ботинках и в пиджаке с чужого плеча, и Наймана - благополучного, нарядного, элегантного, рекомендованного авторитетными людьми, обгоняющего.

"Так или иначе, - пишет Найман, - я позволял себе небольшое развлечение: бросить, обгоняя его утром на лестнице, "привет" и наблюдать, как он преодолевает несколько секунд желание немедленно покончить со всем на свете, со всем человечеством и мирозданием, только чтобы никогда больше ничего подобного, возмутительного, невыносимого не слышать. Потом с отвращением - ко мне, к пустоте моего приветствия, к скорости моего передвижения по этим ступенькам (курсив мой - М. П.) и этому утру - он отвечал, картаво, со специальным презрительным агрессивным еврейским акцентом, почти выташнивал, "привет".* Сотрясаемый в негодовании куст, готовый загореться и сгореть, лишь бы сжечь бессмысленно чирикающего колибри. Все говорили, что "у Фридриха ужасный характер" - характер, действительно, был, но до характера я всегда видел страсть, вот эту самую: выжечь из реальности никчемное, неточное, застрявшее по небрежности. Если не из реальности, то по крайней мере из слов... В моих ларах и списках его имя занимает место среди тех нескольких, про которых, когда кто-то из них умирает, я с тоской думаю: почему я пропустил раз или два поговорить с ним так, чтобы его хорошенько послушать?"** Текст звучит исповедально, как позднее раскаяние, особенно последние строки. "Я с тоской думаю: почему я пропустил раз или два поговорить с ним так, чтобы его хорошенько послушать?".

______________

* Поскольку Горенштейн не картавил, то, стало быть, специально дразнил Наймана.

** Октябрь, 2002, 11.

Текст этот, по моему, тоже очень хорошо написанный, - раскаяние человека, знающего о себе то, чего многие не знают. А знает Анатолий Найман о себе то, что участвовал в общем хоре травли Горенштейна, и, более того, относился к тому меньшинству, которое заявляло, что у автора "Дома с башенкой" таланта нет. Просто у автора хорошая память. Так говорил Найман по воспоминаниям Горенштейна. "Да, у меня хорошая память", - ответил Найману Горенштейн.* Оценки, подобные Наймановской, быстро подхватывались другими. Наряду с политическим приговором в литературных кругах ("рассказ "Дом с башенкой" написал фашист") они способствовали разрастанию того самого снежного кома отторжения, который привел в конечном счете к отчислению Горенштейна с курсов.

______________

* Товарищу Маца.

Образ лестницы Горенштейн использовал в одном из своих последних публицистических сочинений в описании "транзитного" пребывания в Вене, до переезда в Западный Берлин. Только здесь это была уже эмигрантская лестница. "Одна дама - дамы, дамы, кругом одни дамы - сказала: "Здесь вы не будете писателем" (Я уже тогда написал "Место" и "Псалом" и прочие свои сочинения, которые лежали мертвым бумажным пыльным грузом в чемоданах, тогда как "наши писатели" сновали взад и вперед по черной венской лестнице и по всему миру. Уже тогда все было распределено: парочка гениев, с полдюжины больших талантов, ну, а среднего калибра не счесть)"