Чтение онлайн

Николай упрекнул меня в том, что я «лебезила» перед Никитой Сергеевичем в надежде на то, что он вернет меня в секретари ЦК. Иначе бы не стала дарить ему подарков на 70-летие от себя лично. Упрекнул, несмотря на то что знал мои истинные мотивы и сам их одобрял когда-то. Своим личным подарком я хотела подчеркнуть, что былое предано забвению. Пусть я ничего не забыла, потому что такое не забудешь, но афишировать этого не стоило. Какой смысл? Худой мир лучше доброй ссоры. Никита Сергеевич дал мне это понять первым. После моего необдуманного поступка он мог воспользоваться случаем и снять меня с должности министра. Мог бы, но не стал этого делать. Да, конечно, он чувствовал, что обошелся со мной несправедливо и даже жестоко. Жестокость выражалась не в том, что меня сняли с секретарей ЦК. Жестокость проявилась в другом. Полтора года – с мая 60-го по октябрь 61-го – я питала напрасные надежды, а потом поняла, что меня попросту обманули. В мае 60-го мне было сказано, что все еще может измениться и зависит это от меня самой. Я поверила, что смогу реабилитироваться. Поверила, потому что меня не вывели из Президиума [27] . Это вселяло надежду на то, что все может вернуться. У меня было чувство, будто я участвую в какой-то большой, непонятной мне, но очень важной игре. Я поверила и терпеливо ждала. Обида душила меня, а я старалась задушить ее – так надо, значит, так тому и быть. Ждала, верила. Когда не понимаешь, остается только верить. Но оказалось, что меня обманули. Я поняла, почему так произошло. Никита Сергеевич чувствовал себя не совсем уверенно с того момента, как Молотов и другие выступили против него. Удар был неожиданным и сильным. Тогда Никиту Сергеевича спас Пленум ЦК. Но он боялся, что на съезде затаившиеся враги снова могут выступить против него. Молотов [28] пользовался в партии большим авторитетом и, несмотря на его опалу, многие руководители относились к нему с большим уважением. Если бы было иначе, Никита Сергеевич отправил бы Молотова на пенсию прямо в 57-м. Но он не смог так сделать. У Маленкова [29] тоже хватало сторонников. Он многих успел выдвинуть, и люди чувствовали себя обязанными ему. Обязанными и связанными с ним одной веревочкой. Постепенно тех, кого считали «маленковцами», убрали с руководящих постов. Но этот процесс был долгим. К 22-му съезду убрали лишь некоторых. И заменить часто было некем, и внимания привлекать не хотелось. И у Кагановича [30] были повсюду свои люди. За Молотовым, Маленковым и Кагановичем следили, но у Молотова и Кагановича был богатый опыт подпольной работы. Они могли действовать тайно. Могли застать Никиту Сергеевича врасплох на 22-м съезде. Была такая опасность. Застать врасплох на съезде означает победить. Решение съезда никто изменить не сможет. Высшая инстанция. Тот, кому удастся повести за собой съезд, победит сразу и окончательно. Никита Сергеевич все понимал и хотел подстраховаться. Ему требовалось как можно больше сторонников, потому что победа зависела от числа голосов и от их веса. Вот он и стремился оставить до поры до времени в своих сторонниках даже тех, с кем он обошелся несправедливо. Меня, например. На всякий случай. Чтобы не выступили против, чтобы поддержали, если что. А уж после съезда можно «решить вопрос» окончательно. Тогда уже нечего будет опасаться. Нечего и некого.

Насчет меня Никита Сергеевич ошибался. Ему не надо было водить меня за нос, успокаивать лживыми обещаниями. Я бы никогда не позволила себе плести интригу против Первого и устраивать раскол в руководстве страны из-за личных амбиций. Я, собственно, и поддержала его в 57-м в первую очередь потому, что являюсь противником раскола. Басню Крылова про Лебедя, Щуку и Рака знаю наизусть. Советское руководство сильно своим единством и всякий, кто смеет посягнуть на это единство, – мой враг. Интересы Советского Союза для меня выше всего. Я не интриганка, но Никита Сергеевич считал иначе. Когда я поняла, что меня долгое время водили за нос, и поняла почему, обида вскипела в душе со страшной силой. В результате произошло то, что произошло. Больно, когда тебя незаслуженно оскорбляют недоверием. Одного раза достаточно, чтобы сердце болело всю оставшуюся жизнь. Но стократ больнее, когда все повторяется. Да еще и таким вот гадким образом. Это не по-товарищески, не по-коммунистически и не по-людски. Было такое чувство, будто я работаю не в Советском правительстве, а при каком-нибудь императорском дворе. Не могу представить, чтобы что-то подобное могло бы происходить при Сталине.

Пример руководства разлагающе действует на нижестоящих. Как бы там ни было, а пример берется с тех, кто наверху. Не случайно за последние 10 лет интриги охватили сверху донизу все структуры. В моем министерстве пытались с помощью подковерных интриг снять двух начальников управлений и начальника отдела снабжения. Не получилось. Притихли. Поняли, что меня не провести и что я таких вещей не по-терплю.

Никогда ни перед кем не лебезила и не собираюсь начинать. Просто в интересах дела я способна переступить через личные обиды. Мне, как министру культуры, для дела были нужны рабочие отношения с руководителями государства. В первую очередь – с Никитой Сергеевичем. Очень много вопросов решалось только через него. Поэтому я стиснула зубы, взяла себя в руки и делала то, что считаю нужным, не афишируя своих мыслей. Мыслями хорошо делиться с бумагой. Так спокойнее всего. Если бы я просто поздравила Никиту Сергеевича с юбилеем и ничего бы не подарила ему, то он бы обиделся. И если бы подарок был символическим, он бы тоже обиделся. Углядел бы в этом неуважение. Потому мне пришлось поступать соответствующим образом. Взамен я получала возможность решить важные вопросы напрямую, избегая долгой бюрократической возни.

«В ноябре ты бы его поздравлять не стала», – поддел меня Николай [31] . Я подумала и ответила, что, наверное, поздравила бы. И подарок подарила бы такой же. Для того поздравила, чтобы доказать, что я выше любых интриг. Поздравила бы. Надо доказывать, что ты выше всего недостойного. Доказывать всем и, в первую очередь, самой себе. Иначе велик риск скатиться в это болото и измениться так, что сама себя не узнаешь. Я помню, каким был Демичев после войны. Секретарь Советского райкома Демичев и секретарь ЦК Демичев – это два разных человека. Абсолютно разных. Так и подмывает спросить – ощущает ли он эту перемену? Если – да, то что сам он об этом думает?

Считаю своим долгом за границей присутствовать не только на протокольных мероприятиях, но и на выступлениях наших артистов. Пусть даже стану смотреть что-то в десятый раз. Да хоть в сотый. Артистам приятно видеть меня в зале. Я олицетворяю для них поддержку государства. Ко мне всегда можно обратиться по делу. Я помогу. Кроме того, мое присутствие показывает всему миру, какое важное значение в СССР придают культуре. Злые языки говорят, будто я использую любой повод для того, чтобы выехать за границу и «покрасоваться» там. Они правы. Если у меня появляется возможность упрочить связи, договориться о чем-то полезном, то я ее непременно использую. Предпочитаю не упускать возможности. И непременно «покрасуюсь». Министр культуры СССР должна выглядеть соответствующим образом.

Всякий раз, посетив заседание Комитета по премиям [32] , вспоминаю поговорку: «Заставь дурака богу молиться, так он себе лоб расшибет». Письма организаций о выдвижении кандидатов и результаты обсуждения работ может перечеркнуть одна фраза из ЦК. Причем поймут неправильно, переврут, домыслят и начнут подстраховываться – как бы чего не вышло. Любимову не дадут премию за «Зори» [33] , несмотря на мои уговоры. «Есть мнение» – и точка. Объяснять и убеждать бесполезно. Поругалась с Тихоновым [34] . Требую от него большей принципиальности. Не человек, а флюгер. Куда ветер подует, туда и он поворачивается. Отказывает комитет, а молва винит Фурцеву – она воспрепятствовала.

Подписан договор с Индией [35] . От ЦК поручение – развивать культурные связи. Вплоть до проведения регулярных советско-индийских фестивалей. Надо срочно менять гастрольный график. Предвижу новые скандалы. На гастроли в Индию придется загонять силком, по разнарядке. Уже пошли разговоры – а что можно привезти из Индии? Ужасно, что первым вопросом на всех гастролях становится «что можно привезти?». У индийцев практически нет больших хорошо оборудованных залов. Это создаст дополнительные проблемы. Большой театр туда не отправишь. А вот ансамбль Моисеева [36] можно. Моисеев в этом году едет во Францию, в будущем собирается в Швецию, Данию и Австрию. Между гастролями по Европе съездит в Индию. Так вот и придется делать – чередовать. Упор сделаем на танцевальные коллективы. Танцы в Индии любят.

Эфрос [37] собрался ставить «Правду» Корнейчука [38] . Приходил советоваться. Долго рассказывал о том, как он видит постановку. Рассказ мне понравился. Эфрос очень талантлив. В первую очередь благодаря ему, а не Дунаеву [39] , театр на Малой Бронной стал одним из лучших в Москве. Радуюсь тому, что в 67-м уберегла театр от закрытия. Хорошо понимаю, почему Эфрос хочет поставить «Правду». Он созрел для руководства театром и надеется, что революционная пьеса поможет ему этого достичь. Неудачи бывают у всех [40] . Главное в том, как человек реагирует на критику. Эфрос принимает критику к сведению. Замысел с «Правдой» хорош, но я отсоветовала браться за нее. Все постановки, имеющие отношение к Ленину и Октябрю, надо утверждать в ЦК. Даже если я попрошу, Эфросу не разрешат ставить «Правду». Это одна из классических революционных пьес. В ней когда-то играл Ленина сам Штраух [41] . К ней отношение особое. А если бы даже и разрешили, то до премьеры все равно бы дело не дошло. Новое видение пьесы расценят как покушение на идеалы и спектакль запретят. У меня достаточно опыта для того, чтобы предвидеть такие вещи. Хотя идея у Эфроса очень хорошая. И ему жаль с ней расставаться. Он пытался спорить. Приводил в пример несколько постановок к ленинскому юбилею [42] . Но юбилей уже прошел, и в прошлом году обстановка была другая. Посоветовала Эфросу разрабатывать производственную тему. Это свежо, современно, и есть возможность проявить себя. А после нескольких успешных «производственных» постановок можно браться и за тему Октября. Всему свое время.

С Эфросом очень приятно разговаривать. Проговорили почти три часа, а я нисколько не устала. Общение с умными интеллигентными людьми меня не утомляет. А вот с дураками – тяжело.

Комиссия по выездам [43] – сборище настоящих вредителей-бюрократов. Чуть было не сорвали гастроли нашего цирка в Испании и Португалии из-за чисто формальных придирок. Причем всегда все выясняется в самый последний момент. Приходится звонить, требовать, просить, добиваться. А что делать? Нельзя же срывать гастроли, к которым и у нас, и у них столько готовились. Добиваюсь, а потом ползут новые слухи. Мерзкие, гадкие слухи. Хорошего никто никогда не придумает, только гадости. Бардиан [44] дал взятку Фурцевой, чтобы та «протолкнула» ему гастроли. Кто только не давал мне этих взяток, только вот я ни одной так и не увидела! Но все равно сплетничают. Поводы находятся каждый день. Если отказала, так не по делу, а из-за того, что меня не «подмаслили». Если разрешила, то не в интересах дела, а за взятку. Хуже всего, что эти слухи сбивают с толку честных людей. Они слышат, что «Фурцева берет», и пытаются дать. Когда начинаю стыдить, ответ один и тот же: «мы слышали». От кого слышали? Молчат, краснеют, но имен не называют. Противно.

Когда я узнала о смерти Никиты Сергеевича, то подумала – сейчас меня отпустит. Сколько можно помнить обиду? Надо забыть. Но забыть не получается. Наоборот – стала вспоминать чаще. Вспоминать? Да я же постоянно об этом помню. Обида как зубная боль. Ноет себе внутри и ноет, а как выпьешь холодной воды – усилится. И один вопрос в голове – почему? За что? Разве я заслужила?

Я никогда не держалась за должность секретаря ЦК, хотя все считают иначе. Мухитдинов [45] сказал однажды: «Зачем Фурцева постоянно говорит, что в Президиуме должна быть хотя бы одна женщина? Боится, что ее снимут?» Все переврал. Я никогда не говорила про себя и Президиум. Я говорила, что в каждом комитете, начиная с районных, должна быть женщина-секретарь. По многим вопросам женщина может прийти только к женщине. Я испытала это на своей шкуре, когда работала в Коренево. Возникла проблема, а пойти не к кому. Сунулась было к первому секретарю обкома Варейкису, а он до конца не дослушал. Рассмеялся и рукой махнул – ох уж эти бабские выдумки. Председатель исполкома Рябинин меня хотя бы выслушал, но вникать не захотел. Сказал – единственное, что могу сделать, так это убрать тебя из района. В Крым, в Феодосию, поедешь секретарем горкома комсомола? Поеду, говорю, как не поехать. У меня тогда такое состояние было, что хоть в Феодосию, хоть в петлю, хоть в реку – все едино. Уехала, как оплеванная. Чего мне только вслед не говорили. А если бы на месте Рябинина сидела женщина, так она бы меня поняла, как баба бабу. Мужчины многого не понимают, да и не объяснишь им всего. Вот потому я и предложила Президиуму принять постановление о том, чтобы одним из секретарей комитета партии выбирали женщину. Ильич считал нужным, чтобы женщины принимали участие в руководстве. Я его слова на заседании и процитировала: «Управляя, женщины научатся быстро и догонят мужчин». А все решили, будто я хочу свое положение упрочить, хотя я за должность секретаря не держалась.

Я всегда считала и считаю, что работать надо там, куда направит партия. Так я воспитана. Если бы Никита Сергеевич пригласил бы меня обсудить мое новое назначение, я бы, конечно же, согласилась. Министром, так министром. Да хоть директором совхоза, только бы по-людски все сделали, а не за моей спиной. О том, что в отношении меня принято такое решение, я узнала последней. Как гром среди ясного неба. Михайлов, и тот раньше меня узнал, что меня назначили на его место. Звонит – Екатерина Алексеевна, когда будете принимать дела, меня в Индонезию отправляют, тороплюсь. А я сижу и ничего не понимаю. Никита Сергеевич меня не принимает, Козлов занят… Ну и дела, думаю. А потом мне на ушко шепнули: «Сам сказал – пусть спасибо скажет, за то, что министром осталась». Спасибо. А сам-то Никита Сергеевич в свое время не захотел из Первых секретарей в министры сельского хозяйства идти.