Чтение онлайн

Только в декабре 64-го я узнала причину моего смещения с секретарского поста. Обиженный на Суслова [46] Лебедев [47] рассказал мне, что Никите Сергеевичу донесли, будто я и Аристов [48] в разговоре плохо о нем высказывались. Говорили, что он никудышный руководитель и т. д. У меня отличная память. Я помню все, что я делала и говорила. Ни с Аристовым, ни с кем-то еще я никогда не позволяла себе обсуждать Никиту Сергеевича. Это недостойно и нарушает партийную этику. Если я считаю нужным сказать что-то о руководстве, то скажу об этом с трибуны. Но Никита Сергеевич очень болезненно относился к своему авторитету. Ему во всем мерещились покушения на авторитет. Из простой шутки могла вырасти огромная обида. Кириченко [49] в присутствии Никиты Сергеевича сказал однажды, что самый главный человек в Советском Союзе – начальник жилуправления Мосгорисполкома, который ведает пропиской в столице. Пошутил – и уехал из Москвы в Ростов. Шутить следует про себя. Так спокойнее.

Было очень приятно смотреть «Бориса Годунова» в Венской опере. До сих пор под впечатлением. Большой театр за границей всегда производит фурор, но такого успеха я не ожидала. Грандиозный успех! Горжусь невероятно. И Большим горжусь, и всей нашей страной. Считаю, что нигде так наглядно не доказываются преимущества социализма, как в области культуры. Иногда приходится слышать от артистов недовольные высказывания относительно их заработка. Сравнивая, сколько зарабатывают они и сколько их коллеги в капстранах, недалекие люди делают неверные выводы. Простое сравнение неверно. Надо брать во внимание все-все, начиная с платного обучения и заканчивая платной медициной. Тогда можно сравнивать. Один из моих любимых примеров – Дин Рид [50] . Талантливый человек, очень талантливый. А как тяжело пробивался в люди. История его жизни в чем-то напоминает «Университеты» Горького. Он сам рассказал мне ее. Родился в бедной семье. Для того чтобы платить за учебу в университете, вечерами играл в ресторанах. Учился по ночам. Жил в какой-то конуре. И смог продержаться так только два года. Потом заболел воспалением легких, и то, что было отложено на третий год учебы, пришлось отдать за лечение. Об учебе пришлось забыть. Уехал в Лос-Анджелес. Долго мыкался там, пока не подписал контракт со студией звукозаписи. Контракт был грабительским. За несколько пластинок Дину заплатили гроши. Снова начались выступления по клубам и ресторанам. Когда же Дин приобрел популярность, его сначала посадили в тюрьму, а потом и вовсе выгнали из Америки из-за его прогрессивных взглядов… Так вот прошла его молодость. А у нас? Образование бесплатное. Нуждающимся предоставляется общежитие. После окончания института всех трудоустраивают. Случись что, так лечение бесплатное. Путевки даем в санатории и пансионаты. Стоят эти путевки гроши или выдаются бесплатно за счет профсоюза. За все платит государство. Так давайте вот все вместе и подсчитаем. Тогда будет ясно, где лучше. В капстранах, прежде чем ставить спектакль, режиссеры с актерами садятся и считают, во что он им обойдется. Если денег не хватает, от чего-то отказываются, урезают зарплаты актерам. Если спектакль провалился, не принес прибыли, все оказываются в долгах. На долги растут проценты, бешеные. Так недолго и на улице оказаться, без имущества и крыши над головой. И бывает, что оказываются. Надеяться не на кого, только на себя. А у нас? Государство дает все – здание, реквизит, костюмы, платит регулярную зарплату, независимо ни от чего. Провалился спектакль или нет, его создатели без зарплаты не останутся и в долговую яму не попадут. Еще и путевку на море вытребуют, чтобы нервы подлечить. Вот так-то.

Написала обо всем этом, потому что радость от блестящего выступления в Вене была подпорчена несознательностью некоторых артистов. Еще до отъезда из Москвы они выразили недовольство малым, по их мнению, размером суточных. Пришлось напомнить, что деньги, выдаваемые им за границей, по существу являются карманными деньгами. За гостиницу им платить не приходится, за питание тоже, питаются они в организованном порядке, экскурсии устраивают и оплачивают наши посольства и т. д. Дирекция театра так и объяснила недовольным – для карманных денег размер суточных велик. Вместо того, чтобы говорить о его увеличении, нужно ставить вопрос об уменьшении. Ясно же, что недовольство высказывают те, кому не хватает денег для «коммерции». Честные люди всем довольны. Несмотря на проведенную разъяснительную работу, в Вене жалобы начались снова. За границей к таким высказываниям приходится относиться очень настороженно. Вдруг кто-то сболтнет лишнего журналистам. Или горничная в гостинице подслушает разговор. Там же есть и такие, кто понимает по-русски. Назавтра все газеты напишут о том, что советские артисты голодают. Им только дай повод. Бондарчук в Акапулько [51] сказал журналистам, что из Мексики он отправится на Кубу. Журналисты написали, что он везет Фиделю Кастро советские ракеты. Где логика? Какая связь между режиссером и ракетами? В чем их вез Бондарчук? В своем чемодане? Привожу этот пример всякий раз, когда провожу инструктаж для выезжающих за границу. Сама тоже не раз сталкивалась с тем, что мои слова выворачивались наизнанку. Пришлось учиться говорить так, чтобы сказанное было бы невозможно неверно истолковать. Но там, где нельзя истолковать, можно просто переврать. Было бы желание.

В ЦК снова заговорили о том, что союзное министерство культуры не нужно. Достаточно республиканских, незачем дублировать аппарат. Это предложение рьяно поддерживает Кузнецов [52] . Хочет быть первым. Из кожи вон лезет. Демичев преподнес мне эту идею как «мнение». Хотел услышать, что я на это скажу. Я сказала то же, что и всегда. Союзное министерство культуры необходимо. Мы организуем культурную работу по всему Советскому Союзу и ведаем зарубежными гастролями. Должен быть единый центр. Или уж пускай закрывают все министерства разом и передают культурную работу администраторам филармоний, этим жуликам от искусства. Они-то наработают. Демичев сказал, что совсем без «головы» советскую культуру не оставят. Вместо министерства собираются сделать комитет, как это уже было [53] . Только комитет будет куцый. Станет заниматься гастролями да организацией всесоюзных конкурсов.

Мне эти реорганизации – как ножом по сердцу. Сколько сил и нервов положила я на «Войну и мир»! Никита Сергеевич воспринял то, что американцы сняли фильм по Толстому первыми, как оскорбление. Торопил – давайте быстрей, быстрей. Я работала как проклятая, ночей не спала. Организовывала, согласовывала, договаривалась, уговаривала. Уговаривать приходилось много. То директора музеев вставали на дыбы – хоть расстреливайте, а мы ценные экспонаты для съемок не дадим. Жалобы на меня в ЦК писали. То актеры отказывались сниматься. Не все понимали, какой это будет фильм. То Малиновский [54] отказывался давать солдат для массовок. «У меня солдаты и офицеры делом заняты». А я что, не для дела прошу? Даже мама мне говорила: «Побереги себя, лица на тебе нет». А я не берегла. Такое важное поручение. Да и других дел хватало. Когда съемки начались, у меня такое чувство было, будто гора с плеч свалилась. Николай сказал – теперь жди ордена. Дождалась, как бы не так! Кино у меня отобрали. Киноуправление стало Госкомитетом [55] . Я пахала-сеяла, а весь урожай достался Романову [56] . Мне никто, кроме Бондарчука, спасибо не сказал.

Я смотрю на вещи трезво. То, что у меня отобрали кино, воспринимаю как пощечину. По моему убеждению, кинематограф должен находиться в ведении министерства культуры. Кино тесно связано с театром, музыкой и живописью. Много вопросов приходится решать сообща. Начальникам управлений или их заместителям проще взаимодействовать друг с другом, нежели министрам. А вот отдел издательств я сама предложила у меня забрать. Так и сказала Никите Сергеевичу – у нас много ведомственных издательств. Между ними существует разобщенность, это идет во вред делу. Нужен единый руководящий орган, чтобы был порядок. Надо сделать отдельное министерство. Никита Сергеевич со мной согласился. Так что неправы те, кто пытается выставить меня этакой «боярыней», которая все под себя загребает. Я руководствуюсь интересами дела. И только ими. А не личными соображениями. И вижу, что упразднять или реорганизовывать министерство культуры нельзя. Это будет вредительство.

Написала записку на имя Брежнева. Когда-то не любила разводить бюрократию. Предпочитала разговоры писанине. Проще обсудить вопрос, чем писать записки и ждать ответа или уточняющих вопросов. А теперь предпочитаю писать. То, что написано, невозможно вывернуть наизнанку. И с мыслями так легче собраться. В последнее время голова стала какой-то тяжелой, а мысли неповоротливыми. Переутомление и нервы. А как не нервничать, если каждый день приносит неприятные сюрпризы? Вспоминаю Крым. Какой простой, понятной и радостной казалась мне тогда жизнь. Боялась только одного – не успеть. Сейчас уже не боюсь. Многого не успела и уже никогда не успею. Чувствую себя счастливой только во сне, когда вижу что-то из довоенной поры. Стоит только проснуться, как радость мгновенно улетучивается. Сразу начинаю думать – ну-ка, какой неприятный сюрприз ждет меня сегодня? Даже во время отпуска не получается забыться. Телефоны звонят не переставая. Отчасти я сама виновата в том, что подчиненные не дают мне отдохнуть. Привыкла вникать во все вопросы, делать все сама. Завидую Прокофьеву [57] . Его министерство просвещения работает, как часы. Что с министром, что без него. Прокофьев – исключительный организатор. Умеет. Ну и легче ему. Его педагоги – дисциплинированные люди. Не сравнить с моими «артистами». Специально взяла это слово в кавычки. У нас же дня без фокусов не проходит.

Ворчу, а предложи мне кто с Прокофьевым местами поменяться, так я бы отказалась. Люблю свою работу, своих артистов с художниками и ни на кого их не променяю. Привыкла.

В мужчинах всегда ценила ум и решительность. Мямлей и дураков за мужчин не считаю. Примером настоящего мужчины для меня был и остается мой отец. Помню его очень плохо, но представляю хорошо. По фотографии, по маминым рассказам. Мама умеет так рассказать, что как будто своими глазами увидишь. Тем более об отце. Отца мне очень не хватало. Он погиб, когда мне было четыре года. В самом начале Первой мировой. В детстве я выдумывала, что похоронка матери пришла по ошибке. Отец жив. Он болеет, лежит в госпитале. Скоро поправится и вернется к нам. Долго себя обманывала, лет до одиннадцати. И не верила уже, а внушала – жив, жив. Постучит кто-то в окно или в дверь, а у меня сердце замирает. Вдруг это отец? Решила, что когда вырасту и выйду замуж, мужа своего на войну отпускать не стану. Ни за что. Чтобы у моих детей был отец. Даже маму упрекала – ну как же ты его отпустила-то на войну? Мама плакала.

Когда мой первый муж [58] ушел на фронт, я места себе не находила. Думала – только бы остался жив. Только бы вернулся. В начале войны многим казалось, что враг будет разбит быстро, но я не обольщалась. Понимала, что война будет долгой и трудной. Только бы выжил. Чтобы у моего ребенка был отец. Я еще тогда не знала, что у меня будет дочка. Некоторые чувствуют или угадывают, а я так не умею. И вдруг – предательство. Другая женщина, другая семья, фронтовая любовь. Я не понимала, что происходит. Как так? Ведь он меня любил, и я его люблю. Я любила его даже после того, как он меня предал. Ненавидела за предательство и продолжала любить. Места себе не находила. Писала письма. Обещала все забыть, если он ко мне вернется. До сих пор стыдно вспомнить, как я унижалась. Мне казалось, что он ошибся и ему надо помочь. Я взывала к совести, напоминала, что у нас будет ребенок. Все было напрасно. Потом поняла, что он не ошибся, а разлюбил меня. Поняла, что я ничего не могу сделать. Это был очень сильный удар. Я не выставляла личную жизнь напоказ, но сплетни все равно поползли. И без того настроение такое, что хоть в петлю полезай, а тут еще шушукаются – Фурцеву муж бросил. Бросил. Бросил, как ненужную вещь. Мне казалось, что я больше уже никому никогда не смогу поверить. Казалось, что все мужчины подлецы. Со временем я остыла, успокоилась. Но какая-то ожесточенность против мужчин засела внутри занозой. И долго сидела. На всех мужиков я смотрела волком. С той поры, наверное, и начали рассказывать сказки о моем свирепом характере. Мое мнение о мужчинах изменил первый секретарь Фрунзенского райкома Богуславский. Он не только взял меня на работу в райком. Он проявлял обо мне заботу, опекал, помогал. Людская молва сразу же «назначила» нас любовниками, но это была ложь. Богуславский видел, как мне тяжело, и считал своим долгом помочь. Как коммунист коммунисту. Как человек человеку. Помог с жильем. Научил работать, как он говорил, «по-московски». Доверил мне такой важный участок, как кадры. Требование у него было только одно – не подведи! Я не подвела. Не умею подводить тех, кто мне доверяет. Работая в горкоме, а затем в ЦК, я с благодарностью вспоминала Богуславского. После той школы, которую я прошла у него, я могла справляться с любой работой. Те, кто считал, что между мной и Богуславским что-то есть, глубоко ошибались. И в наше время никто не позволит первому секретарю райкома или обкома состоять в связи со вторым. Сразу же примут меры. А в то время порядки были куда строже. Будь между нами хоть намек на что-то, лишились бы и должностей, и партбилетов. Да и не до романов мне было тогда. Горе с обидой меня душили. Только работа помогала забыться. Вот я и работала. Только после войны уже начало меня понемногу отпускать. И надо же такому случиться, что у меня возникло чувство к женатому мужчине. Я удивлялась себе. Надо же – когда-то пострадала от разлучницы, а теперь сама ею стала. Была готова уже пожертвовать своим чувством, но Николай убедил меня в том, что его брак давно превратился в формальность. Я ему поверила. Очень надеялась, что раз уж первый блин вышел комом, то второй получится всем на загляденье. А получилось как получилось. Серединка на половинку. А если уж начистоту – то ни то ни се. Николай часто повторяет, что я замужем за работой. Возможно, он прав. Наверное, так не бывает, чтобы доставалось все – и почет, и уважение, и бабское счастье. Слишком много товаров в одни руки.

Демичев интересовался моим мнением о Шауро [59] . Интересовался въедливо, подробно. Меня это удивило и насторожило. С чего бы это он интересуется моим мнением о своих сотрудниках? И почему так въедливо? Хочет убрать Шауро и ищет повод? Для этого я ему не нужна. Захочет – сам найдет. Готовит Шауро на мое место? Нельзя исключить такого хода. Обдумывала каждое слово. Старалась быть максимально объективной. Похвалила Шауро за душевность и терпение. Этим он выгодно отличается от Поликарпова [60] . Но Поликарпов был активнее Шауро и не боялся высказывать свое мнение. Так и сказала Демичеву: «Ваш Василий Филимонович без вас – пустое место. Ни на один вопрос не ответит, пока не посоветуется. Я предпочитаю обращаться не к нему, а к Тумановой» [61] . Потом спохватилась – не надо было этого говорить. Но уже вылетело. Боюсь, как бы теперь моя похвала не вышла Тумановой боком. Но она действительно хороший, грамотный сотрудник, превосходящий свое начальство по всем статьям. Несмотря на то, что руководящий опыт у нее совсем не тот, что у Шауро. За примерами далеко ходить не надо. Благодаря Тумановой в прошлом году не сорвались гастроли Большого театра в Японии. Артистов ехало много, выездной отдел напутал с документами, все, как водится, выяснилось в последний момент. Демичев был в отпуске. Пока Шауро до него дозванивался, Туманова решила все вопросы. Эти японские гастроли дорого мне обошлись. Наши лоботрясы не удосужились как следует ознакомиться с теми театрами, в которых предстояло выступать. Уже после подписания контракта выяснилось, что японские театры для наших спектаклей не приспособлены. Японцы, как и положено капиталистам, заявили, что готовы переоборудовать сцены за наш счет. Я опешила от такой наглости и потребовала от Трояновского [62] , чтобы он нажал на японцев. Что за наглость? Мы же партнеры, делаем общее дело, крепим дружбу между нашими странами. Нельзя же так себя вести. В результате договорились, что будем перестраивать совместными усилиями, с помощью наших специалистов, но за счет японцев. По приезде в Японию артисты начали болеть один за другим. Сказалась перемена климата. Лето – жарко, душно, а у них ангины. Я умоляла – не срывайте спектаклей. Это же такой позор, такой удар по престижу. Гастроли прошли гладко, ни одного спектакля не отменили.

Под конец разговора Демичев вроде как в шутку спросил, кого бы я хотела видеть на месте Шауро. Наивный человек. Я давно на такие крючки не ловлюсь. Ответила, что мне все равно с кем работать. Теперь вся в раздумьях. К чему был этот разговор? Неужели в ЦК начинается новая возня? Демичев создает свою команду? Где ему. Он хоть и считается секретарем ЦК, но весу настоящего не имеет.

Склоняюсь к мысли о том, что дело не в Шауро, а во мне. Думаю, что Демичев хотел показать, как он ценит мое мнение. Раз уж советуется со мной по поводу его кадров. Не иначе как будет просить о чем-то.