Чтение онлайн

Новый огневой удар, и снаряды на этот раз ложатся ближе к нашим орудиям. Осколки звякают по щитам, шлепаются в кусты.

Совсем неожиданно слева от нас начинает строчить станковый пулемет немцев. Он метит в переправу, но прицел взят слишком далеко, дорожку пуль отмечают взлетающие рядом с переправой крохотные столбики воды. Пауза. Прицел уточняют. Теперь недолет, пули чертят дорожку справа от переправы.

Обоз и первые пехотинцы уже по ту сторону реки. У нескольких лошадей ноги провалились между бревен, телеги дергаются на месте, бегущая пехота пытается их обойти. Мгновение тишины, и пулемет начинает бить по переправе, люди падают в воду и на бревна настила, кое-кто пробует спастись вплавь, но человек с полной выкладкой тяжел, а течение в середине реки довольно быстрое...

Третий огневой удар... На этот раз снаряды пролетают над нами и ложатся на береговой склон, на подход к переправе сыплется туча жужжащих осколков.

Молодой пехотный лейтенант и горсточка солдат подразделения остались по эту сторону реки. Лейтенант Рокс очень спокойно дает нам команду передвинуть орудие, шесть-семь пехотинцев без всякого приказа приходят к нам на помощь. С большим трудом перетаскиваем орудие через дорогу, ломая ветки, пробиваемся сквозь узкую полосу зарослей и, укрытые ею, останавливаемся. Да, в полукилометре отсюда, на овсяном поле маленькая возвышенность, и на вершине ее пулемет и немецкий расчет из трех человек. Нас скрывает от них кустарник, но половина переправы во всяком случае им видна как на ладони. Пехотный лейтенант с нами, он скрежещет зубами и в бессильной ярости колотит своими грязными мальчишескими кулаками по коленям.

Рокс, с его пятнадцатилетним опытом сверхсрочной службы, дает решительный выстрел. Единственный. Но больше и не требуется. У нас заложило уши, мы ничего не слышим, потому что выстрел трехдюймовки звонок, как щелк бича. Но мы видим столб дыма там, где был пулемет. Светловолосый пехотный лейтенант долго смотрит на Рокса, а когда мы откатываем орудие обратно, и он, и его люди делают это особенно усердно.

Сейчас произойдет неизбежное. Теперь им известно, что в зарослях есть по крайней мере одно орудие. Они никогда не простят нам легкость этой победы прямо у них под носом.

Целые полчаса прочесывают минометы подступы к переправе. Уткнувшись носом в землю, ждем, когда это кончится, потому что сделать мы ничего не можем. Их минометы, возможно, где-нибудь в километре или полутора позади, наверняка защищенные оврагом или склоном холма. С нашей пологой траекторией мы не можем достать их снарядами, у нас нет ни карты, ни выдвинутого вперед наблюдательного пункта, чтобы хотя бы приблизительно нащупать эту треклятую батарею. Мы держим под наблюдением дорогу и стреляем прямой наводкой, а это нелегкий труд, если знать, что старую трехдюймовку, по правде говоря, поворачивать можно только за лафет.

Два пехотинца и трое из нашей батареи получили ранения. Один из них Ийзоп.

(Разумеется, я никогда не узнал, что Ийзоп со своей раненой рукой не успел перейти через реку, что в прибрежном ивняке немцы взяли его в плен, и он шагал до Пскова, в лагерь военнопленных. В лагерном госпитале (?!) его рана сильно загноилась, но душа в нем еще теплилась, и в октябре он добрался домой в Хеймтальскую волость Вильяндиского уезда. Разумеется, я не мог узнать и того, что позже он "добровольно" оказался в Омакайтсе, за что после войны получил пятнадцать лет и где-то на севере добывал уголь, пока не вышла амнистия. В 1965 году, когда он умер уже безнадежным пьяницей, в последний путь его провожали восемь человек, среди них и его бесконечно измученная жена Аделе, лучшая доярка в колхозе, и трое детей, с такими же льняными волосами, как и у Ийзопа. Конечно, могила наш общий удел, и в общем-то не все ли равно, опускают нас в нее пьяницами или какими угодно иными.)

...Вот она идет, она неминуемо должна была прийти - немецкая пехота, цепь за цепью. Может быть, ее было не так много, как нам казалось...

Мы поливаем их картечью, но они все равно идут - перебежками, ползком, непрерывно стреляя. У нас никакого автоматического оружия.

У нас уже много убитых, раненые лежат на берегу реки, те, у кого ранения полегче, пошатываясь, бредут к переправе.

Пехотный лейтенант со своими солдатами отступает, в глазах застывшее отчаяние. Он даже не делает попытки остановить своих солдат, пробивающихся к мосту.

– Товарищи, хоть раненых возьмите с собой...
– цедит сквозь зубы Шаныгин. Лейтенанту становится, наверно, стыдно, он топчется на месте, вытирает рукавом пот, потом бежит вслед. Конечно, ему не давали приказа защищать мост, кроме того, несколько человек из его потрепанной роты здесь полегло. Мы не считаем уцелевших, какой смысл. Нам уже все равно, потому что переправа опять под обстрелом. Люди там падают, прыгают в воду, паника растет.

Мы еще сопротивляемся - от отчаяния, от злости, от бессилия. Картечь картечью, но они упорно продвигаются вперед.

Они так близко, что уже всю позицию захлестывает огонь автоматов.

– Рокс, мы ничего больше сделать не можем, - кричит Шаныгин, - бейте прицелы, будем уходить!

– Дадим еще один выстрел, последний, снаряды тоже кончились, - отвечает Рокс с едва заметной дрожью в голосе.

Два оглушительных выстрела.

Но Рокса нет, пулеметная очередь срезала его у орудия. В общем хаосе сражения это произошло даже как-то незаметно. Совсем-совсем просто. Какая-то доля секунды - и этого уравновешенного лейтенанта не стало...

Шаныгин машет рукой, мы начинаем ползти к реке.

На середине пути останавливаемся, потому что дальше двигаться нет смысла: раздается глухой удар взрыва, взлетает водяной столб и бревна, вращаясь, летят в воздух. Минеры взорвали переправу.

Придется здесь умереть, потому что идти нам больше некуда.

Первым был убит Шаныгин, потом я получил очередь в грудь.

Раскинув руки, я упал навзничь. И это было счастье, потому что последнее, что я увидел, была не морда этого рыжего немца, который меня убил, а огромное голубое небо. Нежное, светящееся и прозрачное, каким оно бывает ранней осенью, каким оно бывало в это время года и тысячу лет назад и где-то там, в том месте, которое называли домом... На сотую долю секунды мелькнули перед глазами родная лужайка с ромашкой и маленький босоногий мальчуган, слушающий на этой лужайке кукушку. Боже мой, да ведь это же я... И сразу тихо и темно...

Что произошло потом, вы уже прочитали в начале. Рядом со мной, рядовым Яаном Таммом, в братской могиле лежат еще два парня, мои однополчане и мои сверстники, потом несколько пехотинцев, дальше этот мальчик из соседней деревни, которого расстреляли за то, что он бросил бутылку с горючим в их танк, за ним - лейтенант Рокс и политрук Шаныгин, которого немцы уже мертвого искололи штыками за то, что у него было удостоверение политрука.

(Так я никогда и не узнал, что Рууди, гвардии старшина Рудольф Вахер, мужчина с красивыми черными усами, после демобилизации был назначен председателем исполкома в его родной волости. Теперь он хромает. Черной сентябрьской ночью 1948 года лесные братья из немецкого автомата прострелили ему левую ногу, когда он шел из деревни, где занимался уборкой урожая. Ему, не получившему на фронте ни одной царапины, повезло и на этот раз; в больнице его залатали, и из него получился неплохой председатель колхоза. Конечно, ему бывало нелегко, что там говорить, потому что, помимо всего остального, жизнь ему отравляли женщины и вино...

Кстати, с Рууди произошла еще и такая история: когда эстонские ребята, находившиеся на фронте, прибыли в строительный батальон на Урале, он заявил, что им дают недопустимо жидкую баланду, и старшина роты, от которого разило водкой и блудом и который лез из кожи вон перед начальством, заорал на него:

– Ты, фашист, еще чего-то требуешь! Скажи спасибо советской власти, что тебя не отправили подыхать куда-нибудь в лагерь!

Рууди шагнул к старшине и так рявкнул на этого немца, что тот побелел: