Чтение онлайн

– Я его сын...

Мы пристально смотрим друг другу в глаза. Нет, она не всплакнула, не дрогнули ее сухие губы. Тихо произнесла:

– Что же вы так долго не приезжали к нам?

В этом обыкновенно "к нам" мне послышалось что-то болевое, щемящее, а скорее странное. Упрекает? Почему? Глупости, какие могут быть упреки? Сама видит:

служивый я, своим временем не распоряжаюсь. Впрочем, мог бы во время отпуска побывать здесь. Она рассказывает, как прошлым летом сюда, в Нагольное, приезжала целая семья из Грузии... Упрекает, да.

– Но там, на обелиске, нет почему-то фамилии. Как же это произошло?

Как произошло? Она надевает легкую, из синтетического меха, шубку, бормочет незнакомые мне имена старожилов. Вдруг кто-либо из них что вспомнит.

– Я побежала, Вера Андреевна, - тоненькая девушка оставила нас в переулке, упирающемся в каменистые отроги островерхого холма.

– Земля у нас трудная, флюсы, доломит, голый камень. Отсюда и пошло название поселка - Нагольное, - объясняет Вера Андреевна.
– Но ничего, обживаемся. Вон, видите, стеклянные крыши?

– Парники, что ли?

– Наше шахтерское хозяйство, на целую тысячу квадратных метров. Свежие огурцы у нас круглый год.

А за парниками, видите, сад. Из самой Алма-Аты выписывали знатока. Ковырнул землю - лопату согнул. Мы уж думали, плюнет и укатит. А он оказался энтузиастом.

На севере, говорит, мои яблоки выросли величиной с мое сердце, а тут, клянусь аллахом, будут не меньше солнца.

Врет, подумали мы. А он что-то скрещивал, мудрил, водил за собой детвору, бульдозеры пригнал из области...

– Куда мы идем, Вера Андреевна?

– Вы же хотели узнать подробности? Вот мы поищем их. К бабе Насте идем, - говорит.
– Тот час она была, помнится, в Нагольном.

– Была, сынок. Была. Да как не знать про госпиталь военный? Доньку мою одной бомбой с лекарями убило.
– Баба Настя горько залилась слезами, уголком платка промокнула слезы.
– Вот там, видишь, сынок, гора меловая? Там фронт был. И везли пораненных прямо к главному. А он-то знал, кому лекарство, а кому земля сырая. Бывало так: пока привезут пораненного, а он и помрет. Так солдаты вблизи школы могилы копали загодя...

– Баба Настя, ты хорошо знала главного врача, расскажи о нем" подсказывает Вера Андреевна.

– Да куды не знать? Доньку мою он самолично лечпл. Ногами она хворала. А когда бомба упала, и сам погиб. И мою доньку поранило. А меня ушибло, в беспамятство вошла я. Только очнулась, а доньку мою схоронили. А главного знала. Знала, сыпок. Душа у него добрая. И сам собой приглядный был мужчина, земля ему нухом.

Мы стоим посреди переулка, мимо нас идут ребята из школы. Портфели больше, чем сами.

– Помнис, Васька, - говорит малыш в расстегнутом пальто, - какие великанские муравеи водились тут летом?
– И тычет палкой в плетеный забор.

Васька заметил нас, плачущую бабу Пастю.

– Не пласте, бабуля, - шепелявит сердито.

– Иди, иди себе. И ты иди, расхристанный, - шамкает в уголок платка баба Настя.

Я спросил:

– Это было зимой? Ну, когда бомбили госпиталь...

– Ни-ни, - замотала баба Настя головой.
– В аккурат буряки собрали, землица от первых заморозков маленько затвердела.

Странно. Если осенью, то это был сорок первый год, а если в снежную зиму, когда пришло извещение, - явно сорок второй. Путает что-то баба Настя. А может, это не ты лечил ее девочку? И значит, тебя и вовсе здесь не было? И потому фамилии нет на обелиске?

Баба Настя полезла в карман своего ветхого полушубка, что-то там начала искать.

– Вот думаю, зачем такого человека убило?
– размышляет старуха.
– А соображаю так: не дала ему я крестик. И ему прикрыться нечем было. А тебе дам, сынок. Ты бери, не брезгай.

Беру. Куда же мне деться? По убеждать же старуху, что не за этим я сюда ехал.

– Вера Андреевна, а чего баба Настя злится на малышей?
– спросил я, когда мы снова зашагали по поселку.

Вера Андреевна улыбнулась.

– Да не то чтобы злится. Была она в молодости первой певуньей. На всю округу горняцкие песни пела искусно. А когда у нас открыли музыкальную школу, прпшла в поссовет, говорит, хочу детей научить нашим песням. Сама помру, говорит, а песни останутся. Ну, эти мальцы давай увиливать.

– А она еще может петь?

– Да как вам сказать... по-своему, по-народному...

Где же, где оно теперь, то пианино, на котором ты играл в доме главного инженера шахты, та сущая диковинка довоенных времен?! Звуки Моцарта, звуки, созданные тобой. Они нарастают, бурлят... И, трепетно касаясь худенькой ладошкой инструмента, стоит зачарованная наша мама...

До боли мну колючий подбородок:

– Вера Андреевна... Вера Андреевна.
– О чем же я хотел? Ах, вот о чем: - Ни слова не сказала баба Настя о Федорове.

– Не может она знать о нем.
– И Вера Андреевпа отводит взгляд в сторону.
– Я вот думаю, - говорит она, помолчав, - к кому бы еще вас повести? Может, к кому из мужчин-старожилов?..

Она поворачивается вправо, потом влево. Тот не пришел с фронта, тот вскорости после войны умер. Впрочем, есть, есть один. Он хромой, его не брали на войну.

Мы идем петляющей дорогой между школой и какойто мастерской, сворачиваем к оврагу, переходим по тесовому мостику, оказываемся среди аккуратных домиков, похожих друг на дружку, как близнецы.

– Это наша главная улица. Когда в Нагольном был ваш отец, тут росли разные колючки, был такой Чертов выгон.
– Вера Андреевна, как хозяйка дома, невольно проговаривалась обо всем, что сегодня, по ее мнению, украшало поселок.
– Вот тут, - она указала на дом, поставленный на высокий фундамент, - наш Крым.

– Местный санаторий?
– спросил я.

– Ну, это громко сказано, а в общем почти. Под землей у шахтера маловато солнышка. Ну и построили свою солнцелечебпицу.

– Кварцевое облучение - это прекрасно.