Чтение онлайн

Оружие массового поражения было, конечно, идиотским предлогом для нападения на Ирак. Идиотским потому, что нам не нужен был предлог для войны. Эту войну начали не мы. 9/11 не было ни преступлением, ни изолированным эпизодом. Оно было одной из многих битв джихада, и мы эту битву проиграли. Осама бин Ладен не изобрел джихад. Джихад является непременным атрибутом ислама. Следовательно, после 9/11 нашу войну никак нельзя считать превентивной, а жаль. В результате превентивной войны три тысячи американцев, погибших 11 сентября 2001 года, сегодня безмятежно ходили бы себе каждое утро на работу в Торговый центр. Следовательно, какую бы мусульманскую страну мы ни оккупировали после 9/11, это не агрессия, а противостояние таковой. Только вошь может этого не понять.

Речь, как вы понимаете, идет не об обычных вшах. Эти вши называют себя либералами. Они говорят, что стоят на страже наших гражданских свобод. На самом же деле, они методично разрушают нашу страну и все свободы, которыми пользуются ее граждане. Возьмем, например, свободу религии. Когда мусульмане наводнили Францию, французское правительство запретило школьницам носить чадру. Логика этой меры примерно такова, как решение впустить в страну гитлеровскую армию при условии, что немецкие солдаты, прежде чем перейти границу, переоденутся во французскую форму. К сожалению, у этой аналогии есть недостаток: французы впустили немцев в свою страну без всяких условий.

Теперь давайте взглянем на Германию. Озабоченное тем, что немецкие мечети стали центрами пропаганды джихада, немецкое правительство подумывает обязать своих имамов читать проповеди исключительно по-немецки. Я не берусь подсчитать, сколько фундаментальных гражданских свобод нарушит такая мера. Но немцы готовы на нее пойти, потому что не доверяют (и правильно!) никому, кто говорит по-арабски, а объявить правоверных мусульман своими врагами и указать им на дверь у них не хватает мужества.

Мирная, либеральная, терпимая к чему угодно Голландия, в ответ на убийство Тео ван Гога обсуждает именно такую меру, и это прекрасно, хотя я и не надеюсь, что они смогут ее провести в жизнь.

Есть ли подобные проблемы в США? Еще бы! Четырнадцать лет назад, 5 ноября 1990 года, в Нью-Йорке египетский террорист Эль Саид Носсер на глазах у десятков людей застрелил Меира Кахане. Тео ван Гог был убит за то, что сказал правду об обычном у мусульман издевательстве над женщинами. Меир Кахане был убит за то, что сказал правду об обычной у мусульман войне против Израиля. В отличие от Голландии, убийство не прервало сладкого сна нашей хронически сытой страны. Присяжные признали Эль Саид Носсера невиновным в убийстве По-видимому, никто из многочисленных очевидцев не видел, как пуля, убившая Кахане, вылетела из пистолета Носсера: Носсер прицелился и нажал курок, а Кахане в это время почему-то умер — совпадение. А может быть, дело в том, что присяжные оказались не людьми, а вшами. Но за незаконное владение оружием Носсера все-таки посадили. В его квартире нашли множество документов на арабском языке, которые никто не позаботился перевести до первой бомбежки Торгового центра в 1993 году. Только тогда участие Носсера в террористических организациях было доказано в суде. Убийство Меира Кахане списали на экстремизм убитого. В глазах большинства евреев, этих вечных толстовцев, Кахане сам был виноват, что его убили арабы. Между тем, ни экстремист Кахане, ни его экстремистские последователи никогда никого не убили, никогда не пытались кого бы то ни было убить и никогда не призывали к убийствам. Мусульмане, которые ведут себя, как Кахане, считаются не экстремистами, а паралитиками, что тоже порой не мешает им убивать евреев. Кахане же просто говорил правду, и от этой правды еврейским вшам делалось плохо. Хуже, чем когда Арафата прославляют за услуги, оказанные им человечеству. Вши побеждают.

Но что же происходит со свободой религии в США? Она, как паровоз, летит вперед на всех парах. Правительство изымает Десять заповедей отовсюду, где они могут попасться на глаза публике. Все больше мест, где закон запрещает публичное исполнених рождественских песен. Я не христианка, но почему-то мне кажется, что до тех пор, пока христиане в этой еще недавно христианской стране могут открыто праздновать Рождество, я смогу открыто праздновать Хануку. Рамадан — совсем другое дело. Рамадан мне ничего хорошего не сулит, но именно ислам неизбежно заполняет вакуум, оставленный эрозией христианских традиций.

Благодаря вшам, 9/11 привело не к объявлению ислама вне закона, а к его еще большему распространению в стране. Нам говорят, что ислам — монотеистическая религия, восходящая к Аврааму. Братцы мои, да Аврааму такая мерзость не пригрезилась бы и в бреду! Ничего общего ни с Авраамом, ни с иудаизмом у ислама нет. Если мусульмане верят, что поклоняются тому же Богу, что евреи, то почему евреев не пускают в Мекку? А раз они молятся чему-то совершенно другому, то мне безразлично, один у них идол или много. Что мне не безразлично, это то, что обращение, при необходимости, огнем и мечом, каждого жителя этой планеты в свою абсурдную, примитивную, бесчеловечную веру является сущностью ислама. Ислам — это империализм пещерных людей.

Что если я стану молиться на собственный пуп? Пуп у меня один; значит ли это, что я — монотеист? Если я объясню, что молюсь на свой пуп потому, что из него в один прекрасный день должен появиться Мессия, значит ли это, что моя «религия» восходит к Аврааму? Согласитесь ли вы считать Авраама отцом четырех религий? Скорее всего, вам будет на мою абсурдную «религию» наплевать, пока я не начну заставлять вас молиться на мой пуп вместе со мной. Тут вы, скорее всего, начнете возражать, если, конечно, вы — не вошь.

Вши, как правило, об исламе знают немного. Он интересует их только постольку, поскольку он помогает им разрушать эту страну. Они уверяют нас, что ислам — это религия мира и любви. Христианам почему-то не приходится кричать на весь свет о мире и любви. Евреи тоже как-то обходятся. Что особенного в исламе?

Я вам скажу, что. Я, например, не терплю насилия, в какой бы форме и против кого бы оно ни проявлялось. В то же время я люблю, чтобы бифштекс был с кровью. Противоречие? Только с точки зрения крупного рогатого скота. С моей же точки зрения, животные, которых целенаправленно выращивают, чтобы съесть, не заслуживают такого же отношения, как люди, собаки, кошки и даже канарейки. Вот так же и ислам. Как и мое непрятие насилия, мусульманские мир и любовь не универсальны. Они распространяются отнюдь не на всех тварей аллаха, и если вы — не мусульманин, то будьте готовы к тому, что с вами будут обращаться, как со скотом.

Обратите внимание, как непринужденно, сам собой произошел у меня переход от вшей к самым страшным врагам человечества. Нет ли между ними связи?

Один мой знакомый, иммигрировавший в Штаты из Союза в начале восьмидесятых годов, рассказал мне про даму, работавшую в московском ОВИРе, когда он сидел в подаче. Знаки различия на кителе дамы идентифицировали ее как полковницу войск КГБ. Несмотря на высокое звание, работа ее была малоприятной и несложной. Она принимала бумаги у подающих и отфутболивала тех, кто, измученные месяцами, а порой и годами ожидания то ли разрешения, то ли отказа, осмеливались лично осведомиться о состоянии своих выездных дел. Она не отвечала ни на какие вопросы. Она ни разу не попыталась кому-нибудь помочь. Брезгливо подождав, пока очередной проситель умолкнет, она короткой, рубленой фразой отсылала его домой ждать уведомления. Если проситель не покидал ее кабинета немедленно, она слегка повышала голос. После этого мало кто осмеливался оставаться в кабинете полковницы. Она, и не повышая голоса, могла напугать кого угодно. Ростом она была за метр восемьдесят пять. Ширине ее плеч мог бы позавидовать футболист, причем не какой-нибудь там спартаковец или даже динамовец, а профессиональный полузащитник из NFL при полных доспехах. Размер ее ладони легко позволил бы ей поднять одной рукой баскетбольный мяч. И видом своим и родом занятий полковница напоминала Берлинскую стену. При этом она носила совершенно неуместную фамилию: Израилова. Во время своего очередного посещения ОВИРа мой знакомый увидел, что на ее толстом, как сарделька, пальце сидит обручальное кольцо. Он был потрясен. Полковница была роботом, запрограммированным не пущать. Женственного в ней было меньше, чем в памятникке Карлу Марксу у Большого театра. Ее томный вздох должен был звучать, как сирена тревоги на атомной подводной лодке. Полковницу невозможно было вообразить с детьми, у кухонной плиты, в очереди за картошкой или за модными сапогами, в постели — с мужчиной, с женщиной или даже с недомоганием. Она казалась неспособной к нормальным человеческим вещам, одинаково свойственным сотрудникам органов безопасности и диссидентам, республиканцам и демократам, евреям и мусульманам. Хотя насчет мусульман я, возможно, загнулa. Должны же они чем-то отличаться от нормальных людей, чтобы джихад был возможен.

Когда я услышала, что Арафат, возможно, умер от СПИДа, я испытала похожее потрясение. Ведь для того, чтобы заразиться СПИДом, человек должен испытать ну хоть какое-то, пусть даже отдаленное, пусть даже противоестественное, но все-таки подобие любви. Сердце говорит мне, что с Арафатом такого случиться не могло. Логика заставляет признать, что я могу ошибаться. Возьмите, скажем, В. И. Ленина. С 1917 года, когда в России произошла революция, до смерти Ленина в 1924 году большевики под его мудрым руководством угробили около 20 миллионов своих сограждан. Может ли массовый убийца астрономических масштабов оказаться способным хоть на какие-то человеческие чувства, пусть даже самые рудиментарные? Мое сердце отказывается поверить в такую возможность. Оно ошибается. Ведь умер-то Ленин от сифилиса. Как это объяснить? Полуофициальная версия гласит, что Ленин заразился от Крупской, которую однажды якобы изнасиловали царские жандармы. Поверить этому трудно. Я не питаю никаких иллюзий относительно царских жандармов, но я видела портреты Крупской и знаю, что, как ни трудно в это поверить, она была гораздо страшней Элеонор Рузвельт, а это настолько страшно, что уже неважно, чей ты там жандарм — царский или какой-нибудь еще.

На самом деле, отнюдь не каждый пламенный фюрер, готовый вести свой народ к высшей цели по горам трупов, напоминает осатанелого робота. Вот, скажем, Наполеон. Единственная причина, по которой его кампании не переросли в мировую войну, это неразвитость тогдашней технологии. Жертвы его амбиций исчислялись сотнями тысяч. И тем не менее, его Жозефина, хотя и не тянула на звание мисс Вселенной, была вполне презентабельна. Какой-то парижский архив до сих пор бережно хранит записку, которую Наполеон послал Жозефине с поля одной из своих многочисленных битв. В записке говорится: «Буду дома через неделю. Не мойся.» Независимо от того, вызывает у вас странная просьба императора понимание или протест, она выдает его забавную сторону, а люди, у которых есть забавная сторона, не могут быть совсем плохими. Или все-таки могут? Не могу удержаться, чтобы не добавить: судя по ароматам, царящим в парижском метро в час пик, большинство французов все еще ждет возвращения Наполеона с фронта. Но если вы захотите убедиться в этом сами, вам совсем не обязательно тащиться для этого в Париж. Вместо этого, вы можете заглянуть в продуктовый магазин на Брайтоне или затесаться в толпу, ожидающую в JFK прибытия самолета из Москвы. Между русской толпой и французской существуют ровно два различия: русские вставляют в свою речь гораздо больше английских слов и употребляют гораздо больше французских духов, чем французы.