Лос-Анжелес, Лос-Анжелес! Столица обездоленных,столица одарённых и отравленных мечтой,столица привороженных и в темечко целованных,прибывших завоёвывать свой кубок золотой!Разряженные «фрики» на Аллее Звёзд и подступахпримеривают оттиски ладоней на полу…Разреженные блики на видавших виды «Оскарах»вступают в ежегодную медийную игру.И тот, кто уповает на каприз судьбы изменчивой,и тот, кто попадает на Олимп шикарных вилл,и трансвестит, решающий мужчиной быть или женщиной, —шикарный бренд скупают что на Бэверли на Хиллз.И, раскрутив без удержу судьбы рулетку наглую,Лос-Анжелес, неможется, недюжится тебе! —на площади центральной, натянув кастрюли на голову,играют рок бездомые безадресной толпе.А бризы океанские срывают смог над городом!На набережной в барах восседает важный люд…И зажигают сумерки в горах неоном гордымПризыв, мечту, призванье, девять литер – Hollywood!
Читая Константина Кикоина
«Я на этом вокзалечувствую себя в своей тарелке,кассир мне величественно кивает и выписывает билетбез ограничения срока давности».«Путешествие назад», Константин Кикоинкакая-то новая тягазавершать всё то что было когда-то давно начатописать о юности сагупри этом стараясь ни слова не переиначиватьдержать диалоги в абзацахкак держат воду живую в драгоценных флягахпри этом очень старатьсяне истратить мысль расплескавшуюся на бумагахне терять в скитаниях своихдолей подаренных по задворкам и по столицамнайденный в памяти белый стихчто под кожей струится на дальних твоих страницахбелый-белый как первый снегчто падал когда-то под новый прожитый годв той далёкой стране где смехживёт мой счастливый и руки раскинул влёт
Кантилена
«Дорогой Леонардо, все было гораздо серьезнее, а именно; я находился в одной из стадий исчезновения. Видите ли, человек не может исчезнуть моментально и полностью, прежде он превращается в нечто отличное от себя по форме и по сути – например, в вальс, в отдаленный, звучащий чуть слышно вечерний вальс, то есть исчезает частично, а уж потом исчезает полностью».
(Саша Соколов «Школа для дураков»)
Мы тленны и дискретны – в гуще дней мы проживаемсердца перестуки и переходим в воздух, в землю, в звуки…Чем дольше дышится, тем переход видней!И вот уже привидилось: травой лианы-руки вниз стекаютс тела (в окно дорожкой лунною влетела бессонница —ночной мучитель мой…).Врастаю в жизнь всё глубже – на виду скорее пни, чеммолодые ветви, и в звуков трансформацию заметней мойпереход, как-будто бы в бреду…Я кантиленно в трель перехожу, своей судьбы, своихстихов заложник, – и женственным началам и, возможно,ещё своим земным богам служу…Но волны нарастают: горна звук и скрипок буря, иволторны милость! И вот уже почти что растворилась всяжизнь – в стихи, что брошены на круг…
О бабочках Саши Соколова. Рондо
«Врачи, – смеялся Норвегов, – запретили мне подходить к ветряным мельницам ближе, чем на километр, но запретный плод сладок: меня ужасно к ним тянет, они совсем рядом с моим домом, на полынных холмах, и когда-нибудь я не выдержу. Не поддаваться унынию, – задорно кричал он, размахивая руками, – не так ли, жить на полной велосипедной скорости, загорать и купаться, ловить бабочек и стрекоз, самых разноцветных, особенно тех великолепных траурниц и желтушек, каких так много у меня на даче!»
(Саша Соколов «Школа для дураков»)
Прочла о бабочках. На руль велосипедаложится смело загорелая рука —к днепровским заводям до позднего обеда,в камыш с кувшинками на лодке рыбака!Читаю бабочек, как жизни иероглифчитает вдумчивый серьёзный ученик,и вижу будущие горные дороги,в траве нездешней праздничный пикник…В рисунок крыльев, в эти звуки из оврага(кричит и плачет кто-то, стонет сквозь туман…)съезжаю в жизнь, минуя ямы и коряги,готовый к лёту, сорванец и хулиган!Я верю в бабочку, как в каждодневный подвиг,взлетать и жить, прогнозам мрачным вопреки!И антиквариатом с лотов Сотбисидят на лавках, отлетавшись, старики…Как можно позже – приземлиться в лавку!Ещё мне по плечу свободный лёт.Велосипед – для тех, кто хром на лапки,для тех, кто смог, – одномоторный самолёт.Прочла о бабочках у Саши Соколова.Рисунок крыльев обнимает, словно спрут!В который раз за поворотом новымсмертельным трюком дни мои бегут…
Был голос тал… Кантата
«…был голос, явившийся нам воплощением чистоты, силы и смертельной торжественной горечи. Мы услышали его во всей неискаженной ясности его: был подобен парению раненой птицы, был снежного сверкающего цвета, пел голос бел, бел голос был, плыл голос, голос плыл и таял, был голос тал. Он пробивался сквозь все, все презирая, он возрастал и падал, дабы возрасти. Был голос гол, упрям и наполнен пульсирующей громкой кровью поющей девушки».
(Саша Соколов «Школа для дураков»)
Пел голос – белый, чистый, неистраченный,когда счета несмелы, неоплачены,вставал на цыпочки, робея взрослой тайною,аккумулируя влюблённости случайные…Пел, модулируя непрожитыми датами,когда Голгофою встают мечты распятые,и непрерывный пот стекает в ночь усталую…Пел голос, пел, журча в ручьях водою талою!И силой мышц, как силой мысли пламенной,катал по нёбу звуки плазмою расплавленной!В верхах витал и опускался в стынь глубокую,пел голос тал в свою весну далёкую…На акведуки Леты чистые, без устали,мой голос шёл однажды, жизнь предчувствуя!
Я уеду в Назарет на заре…
Я уеду в Назарет за руном,за строкою с переливами арф,положу в котомку флягу с вином,повяжу на шею праздничный шарф…Будет греть меня зимой кашемир,будут рифмы от друзей согревать,будут жечь мне душу лира и мирт,буду сладостно по дому скучать…В каждом путнике живёт аргонавт —за овчинкой золотою в стихах.И за пишущую братию радцарь Давид, что держит арфу в руках!Я уеду в Назарет за холмом,за стихами о любви и судьбе.Будешь воздухом моим и плечом,буду нежно прижиматься к тебе…Я уеду в Назарет на заре…
Не хлебом единым…
В Яффском порту есть театр слепо-глухо-немых. «Прикоснись!» – это его название. На сцене – слепоглухо-немые актёры пекли хлеб, рассказывая о своей судьбе…
После спектакля «Не хлебом единым».
«Не хлебом единым»… Чувствительность пальцевдиоптрией мерить… Замешивать тестопред залом на сцене, в кругу постояльцев,где каждый имел неизменное место,где ни милиметра ни вправо, ни влево,а твой монолог – переводят руками…А тесто месилось и сытно белелона сцене, расцвеченной прожекторами!Несвязная речь объяснялась экраном.Веселие лиц объяснялось искусством.И корочкой хлеб покрывался румяной,и выпечкой пахло, – домашней и вкусной!И каждый актёр разговаривал с заломлицом и руками… В каком-то бредупотерянно публика в зале молчала…заплакал ребёнок в четвёртом ряду…Зависеть от прихоти ветра, рукоювнимать настроение поводыря, —боюсь, что в сравненьи с такою судьбою,ничтожной покажется горечь твоя!А хлеб выпекался! И вкус его прочновязался с виденьем прижмуренных век…Я съела горбушку, – но знаю я точно! —не хлебом единым живёт человек!
В виноградниках
Каждый год около 3000 женщин собираются на танахический праздник любви и вина в виноградниках, что раскинулись в историческом месте – крепости Шила…
Говорило тело языком танаха,простирались руки за советом к богу,одевалось тело в белое с размахом —расплескалась кипень по края дороги…Говорило женским голосом и ликомместо, сохранившее перепев историй, —расстилались дали, разгулялись блики,каменные глыбы гулко звукам вторят…Освещало тайной вдохновенной лицазрелости премудрой, юности невинной —там, где виноградный сок в кувшин струится,там, где время вяжет, сотворяя вина…Танцевали страстно древних чар искусством —раздувались юбки, развевались шали.По дороге горной разъезжались густо —по домам певуний половинки ждали!