Эмоцией, как донор – кровью,делюсь с читателем. Рассветом,в молочной дымке на восходе,готовлюсь к «рифмовой» борьбе.Я – лишь рецептор, и не боле,от нерва слуха, я – поэтом,как спутник в разовом полёте,служу по жизни и судьбе.Эмоции, как ворон – крови,пылающее сердце жаждет!И в ход идут любовь и радость,и впечатлений жарких рой…Сердечных ритмов тайных сбоипереживает в жизни каждый,но лишь поэту – в строки надопереиначить сердца бой!Эмоций чувственным наркозомнаполнен день, как море – солью…(Заложником капризной рифмыя рождена была на свет!)Не захлебнуться б в «передозе»эмоцией, как воин – кровью!Не подменить бы правду – мифом,как часто делает поэт…
Скрипка разговаривала с Богом…
Вариации на тему скрипичного концерта Иосифа Ахарона
(1886–1943)
Скрипка разговаривала с Богом.Жаловалась: – Жизнь подорожала,холодно в лапсердачке убогом,да жена б не каждый год рожала…– Я готов делиться коркой хлебас каждым из соседей, – в счастье, в горе —чтоб жидовским не звались отребьемдетки в каждой драке, в каждой ссоре.– Чтобы околоточный не зыркал,да не пялил глаз на дочку Браху…Крышу подлатал весною лыком,звал соседа, шил ему рубаху.– Господи! Ведь мы ж блюдём Субботу,заповеди все, что на скрижалях!Руки вот распухли от работы,пальцы еле шило удержали…– Быть евреем, Господи, не простодаже в мире сытых и богатых!Говорили, перехрестов вдостальстало среди нас, жидков пейсатых.– Господи! А как бы пригодиласькроха счастья нам и деткам – тоже!..Плакала струна, слеза катилась,пела скрипка высоко, до дрожи…
Я куплю твою подпись, поцелованный богом!
Сегодня в новостях передали, что всенародно любимый израильский художник Менаше Кадишман продаёт свою подпись за деньги в порту Тель-Авива, чтобы рассчитаться с долгами…
* * *
Продавал свою подпись гениальный художникв Тель-Авивском порту, в подпоясанной тоге,босиком… Не нашёлся в этом мире сапожник,чтоб обуть гениальные, вечно бОсые ноги!В белоснежной рубахе, по ручьям горных речек —сто пластмассовых смайлов! Как Господь… как в раю…Под портретами нежных человечьих овечек,на улыбках и рунах ставил подпись свою!Что случилось, Художник? Почему свою душу,крыльев ангельских пару и блаженный кураж —за сто шекелей пошлых, за деньгу, за полушку! —совершаешь скандальный городской эпатаж?Завтра пасмурным утром, тель-авивским дорогамна везенье отдавшись, прямо к пОрту спущусь —я куплю твою подпись, поцелованный богом!Может, даже к ладони прикоснуться решусь…
Перед картиной Марка Шагала
Перед картиной Марка Шагала —в выси небесные ветер пречистый,пахнущий розой, ирисом, сандалом,душу уносит лёгкою кистью…Перед картиной мэтра иллюзий,шелковых шлейфов и розовых лилий,звёздных, исполненных нежности блюзов,взглядов овечьих и мягких идиллий,перед картиной таких мирозданий,где б проживать бесконечно хотелось! —в дымке кисейной из томных желаний,где б в поднебесье леталось и пелось!Перед картиной вечерней порою —ясный твой взгляд, предназначенный свыше…Взявшись за руки, взлетим над землёюс тихой улыбкой… Нас не услышат.
По прочтении стихов Кенжеева…
День задуман был стройным, свободным от стихоплетенья.Но попалась строка, не вписалась в течение дня,не вязалась с погодой, мешала вестям и стремленьям,разлохматила напрочь и вдрызг, деловую, меня!Начитавшись стихов от пропитанных вечностью истин, —ядовитей грибов! – от избывных и мнимых надежд,ощутила удушье от сонма непошенных мыслей:скудость планов и слов, тщетность брендов гламурных одежд…О, как больно и вязко грибница таланта врасталав обесцененный день, в плоть, лишённую сути и сил!Где-то в смутной дали обнажённою правдой блисталакротость бога, на землю тишайшую длань опустив…А на Севере град колошматил дома и машины, —переплюнув в разы опасения метеослужб! —разбивал, лиходей, зарифмованных строк дисциплину,и являлись стихи из ошмётков распененных луж!
Музей. Иерусалим
Стеклянный куб, бетонные пролёты, —аристократ в технократичном теле —на гор святых вершины для чего-тоархитектуры чудеса надели…Хрустальный отблеск стен угоден богу,а горный воздух обостряет чувство…и замирает сердце у порогахранилища свидетельств и искусства!А там, внутри, в тени от войн и света,светится тёплым перламутром кожа«фламандцев», в алый пурпур разодетазнать – куртизанки и монархи тоже…Полощется Дега. Скирдой Ван Гоганамечен контур чувств. Мулаткой краснойГоген дразнит столпов элиты строгой…и Ренуар с Сезаном не напраснов душистом воздухе сирени и камелийдают намёком абрисы баркаса…Там, в этих залах, тысячи немелиот дам геометрических Пикассо!И храм Искусства, вне границ, вне веры,окутал сердце щедрыми дарами…А там, снаружи, расходились ветры! —стучали в дверь разрушенного Храма [19] …
19
Иерусалимский Храм являлся центром религиозной жизни еврейского народа между X веком до н. э. и I веком н. э. Храм располагался на Храмовой горе в Иерусалиме. Согласно иудаизму, Храм будет восстановлен в будущем и станет духовным центром для еврейского народа и всего человечества.
Как делали мозаику старинную
Как делали мозаику стариннуюв монашьих кельях под Иерусалимом?От вора, от зверья и от разбояхранились камни, что несли с собою.А привозились камни издалёка,ценимые, как жизнь, как дух, как око…В мешках заплечных, ночью африканской —японский розовый и чёрный итальянский,афганский синий с русским сердоликом —скрывали красоту под грубым ликом…Потом, в тиши пещер, сверкали камни —их шлифовали грязными руками!Соединив фрагменты воедино,вливались камни в общую картинумозаики монашеской церковной!Стыдились камни бедной родословной —что из монашьих собраны котомок…Замрёт пред вечной красотой потомок,мозаики богатством очарован!Здесь в каждом камне чей-то дух закован…
Шуберт
после прослушивания октета Франца Шуберта в фа-мажор [20]
Октетом Шуберта для струнных в фа-мажореобворожиться и забыть, что мир жесток…У старой Вены столько шарма и задора,и доброты, и утешенья, видит бог!У старой Вены столько силы для октета,что он сюитой вопрошает небеса:померна ль плата за развитие сюжета —тифозной смерти безразличная коса…Я понимаю разговор гобоя с басом —так духовые о фатальности судьбыведут беседу. Дирижёрство, служба, классы,на ужин – редкая похлёбка и бобы…О, милый Шуберт, о, «царя лесного» гений,отец симфоний и слуга небесных муз!Ты неудобен был. Поэтому гоненийне избежал. Так вышло. Не берусьтебя судить ни в радости, ни в горе.Твой взгляд с портрета бесконечен и глубок…Октетом Шуберта для струнных в фа-мажореобворожиться и забыть, что мир жесток.
20
Франц Шуберт (1797–1828) – австрийский композитор. Франц Петер Шуберт, четвертый сын школьного учителя и виолончелиста-любителя Франца Теодора Шуберта, родился в 1797 в Вене. В начале 1824 г. он работал над октетом фа мажор, однако нужда заставила его вновь стать учителем в семействе Эстерхази…
Россини
после прослушивания сонаты для струнного квартета № 1 соль-мажор Россини [21] (1804)
Насмешливый пацан. От силы – лет двенадцать.Блестящий музыкант. И с цыпками рука.Имеет божий дар и время состояться.Он – баловень судьбы на годы, на века.Сонатой нежных струн под солнцем итальянскимон начинает жизнь и слаженный квартет.И начинает кросс по венским и миланскимподмосткам дней его на много-много лет…Гурман и хлебосол, он музык отречётсяи будет жить в чести, преемников уча.Взгляните на портрет – лукавый глаз смеётся,и струны детских лет в душе его звучат!Он счёт от прачки мог в вокал переиначить!Визитной картой стал его сонаты бег.Мальчишески легко победный путь был начат,смеётся и бузит весёлый человек!
21
Джоаккино Антонио Россини (1792–1868) – выдающийся итальянский композитор, автор 39 опер, духовной и камерной музыки. Его самые известные оперы – это итальянские оперы-буффа – «Севильский цирюльник» и «Золушка» и эпопеи «Моисей в Египте» и «Вильгельм Телль». Склонность к вдохновенным, песенным мелодиям – одна из ведущих черт творчества Россини, благодаря которой его прозвали «итальянским Моцартом». Вероятно, к 1804 году относятся первые композиторские опыты Россини – шесть сонат для квартета. «Божественный маэстро» – так назвал великого итальянского композитора Генрих Гейне, видевший в Россини «солнце Италии, расточающее свои звонкие лучи всему миру». Однажды он сказал: «Дайте мне счет из прачечной, и я положу его на музыку».
Рахманинов. Всенощное бдение
Диптих
после прослушивания «Всенощной» Сергея Рахманинова в исполнении Литовской классической капеллы под управлением Андреаса Мустолена (ноябрь 2016, Израиль)
«Глубокая озабоченность и тревога за судьбы родины, сознание бессмысленности жертв, боль и возмущение художника-гуманиста при виде человеческих страданий, приносимых чуждой и противной народным интересам войной, – все это вызывало у Рахманинова настойчивые поиски нравственного идеала, служащего опорой в тяжелых жизненных испытаниях. Этот идеал Рахманинов искал в твердых и постоянных устоях народной морали, которую он стремился воплотить в своей «Всенощной».
(Ю. Келдыш)
Взовьётся древнерусский гласпод своды зала… Колокольный,звенящий зов, чтоб боже спас,чтобы простил нас, своевольных!Чтобы живущим на земледал ощущение бессмертья,беззвестный голос в синевеиерусалимской пел на свете…И вот уже не стало стени обнялись земля и небо, —великой музыке взамен,переплетая быль и небыль…Я в синем омуте душина дальних хорах пребываю.И это я пою в тиши,и предо мной – земля нагая,чей первородный грех велик,а войны – нам во искупленье!Над миром протянул старикдлань бога. И затихло пенье.