Чтение онлайн

Впервые (с ошибкой в тексте) — ЭВ. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1612. Л.2.

<Из Ташкента в Москву;> 30 мая 1944

Дорогой Илья Григорьевич!

Вот те точные сведения, которые я не могла сообщить Вам вчера.

В начале 1942 г. майор Виктор Ефимович Ардов [276] работал во фронтовой газете Северо-Кавказского фронта, которым командовал генерал армии Петров [277] , высоко ценивший Ардова как газетного работника. За свою работу Ардов был награжден орденом Красной Звезды. В то же время у Ардова были личные столкновения с редактором газеты полковником Березиным [278] , который дал ПУР’у [279] чрезвычайно пристрастный отчет о деятельности Ардова.

Можно предполагать, что вследствие этого Ардов, вместо того чтобы получить назначение — (ему обещанное) во фронтовую эстраду, был назначен репортером дивизионной газеты, где продолжает прозябать и по сей день. Таким образом Виктор Ефимович лишен возможности работать в области тех жанров, в которой имеет определенную литературную репутацию.

В настоящее время Виктор Ефимович находится на Первом Прибалтийском фронте: командующий генерал Баграмян [280] , начальник политуправления фронта генерал майор Дребендев. Полевая почта 01632-В.

Еще раз благодарю Вас за готовность сделать добро и за Ваше отношение ко мне

Впервые — Б.Фрезинский.Эренбург и Ахматова // Вопросы литературы 2002. №2. С.259. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1243. Л.2.

<Москва,> 8/VI <19>44

Дорогой мой Илья Григорьевич!

Я был несколько дней в отъезде — пришлось сразу просмотреть газеты за неделю. Праздник — читать Вас в «Правде» и в «Красной Звезде» — сразу несколько вещей. «Рим» [281] — превосходен. Но я был очень взволнован «Мыслями о будущем» («Правда» от 29 мая). Как будто Вы заглянули каждому из нас в душу. «Философия Отечественной войны». «Философия современной истории». Credo. И снова — пророчество. Не одержимый Иезекиль — о нет! Не обреченный Иеремия — о нет! а глаз честный и беспощадный и голос нашего сердца, взгляд в будущее, сила интеллекта (души, сердца, мозга).

И снова — апостольство. Не предтеча: Иоанн Креститель и не один из 12 последователей. И то, и другое. Апостольство, как приказ души, веление совести. Это и есть литература.

Аналогии с библией и евангелием были бы излишни, если б не аналог в современной литературе или философии. Не вижу сегодня этого человека в нашей литературе. Вы — единственный и неповторимый, с большим, вероятно, немного уставшим сердцем. С зарубками. Таким я Вас люблю навсегда.

(Простите. Нельзя в наши годы объясняться в любви. Но любовь сильнее лет. Моложе и старше лет.)

В «Мыслях» не только все понимаю и «принимаю». Это мое, наше, выстраданное, много раз обдуманное. В «Мыслях» много недосказанного. Но и сказанного — достаточно. Sapienti sat! [282] «Мысли» — это не «козеръ» [283] , а кровь. В том месте, где Вы касаетесь духовного нашего превосходства, объясняя «подступы» к войне, напоминаете: «…но наши юноши не мечтали о войне». Вы напоминаете о беседах в рабочих клубах или на студенческих вечеринках «лицо человека, увлеченного наукой или вдохновленного любовью, далекого от мыслей о крови».

Мне тяжело вспоминать, но Вам— сказать можно. Когда я говорил сыну, Володе: «Милый, ты слушаешь лекции по философии в Университете — это хорошо; ты много читаешь — это хорошо; но не этимтебе придется как солдатудраться с фашистами, почаще — в тир, побольше гимнастики — идет война», он умн о смотрел на меня, не возражал ни мне, ни Аре Еф<имовне> [284] , но про себя, вероятно, думал: «Старомодный папа! Ему мерещится новая война. Он еще не остыл за 20 лет от гражданской…». Он воспитывал себя морально, идейно, интеллектуально… И я вспоминаю Ваши слова, обращенные к Володе и его товарищам и подругам — помните? — под утро 1 января 1941 г. в 4 часа, когда Вы и Любовь Михайловна, я и Ара Еф<имовна>, Вишневский и София Кас<ьяновна> [285] все откуда-то пришли, а дома у нас царила молодежь… удивленно спрашивала она Вас, Всеволода <Вишневского>, меня, и как далеки были от них слова о том, что война будет, что именно в 41 г. немцы нападут на нас. Вероятно, некоторые думали, что мы преувеличиваем опасность! Вы правы: «Мы не оказались застигнутыми врасплох», но наше юношество не оказалось достаточно подготовленным. И поэтому — много было лишних жертв. Хотя — некоторая неизбежность… Не мы нападали. Со светлой душой пошли наши юноши добровольцами — защищать свою землю. «Папа, — сказал Володя, — я не хуже тебя». Ему и товарищам было по 17 лет. На днях нашему Володе минуло (бы) 20 лет… Мы с Арой Ефимовной почти не говорим об этом (как с Ириной о Лапине). Рана. Невозможно. Антокольский написал «Сын» [286] , сказал хорошо, честно. Но лучше еще помолчать немного… И за эти строки о юношах — земной поклон Вам. Мне казалось, вы коснулись теплой ладонью мягких волос сына: он любил, мыслил страдал (а сейчас ходит к нам чудесная девушка Наташа — она потеряла Володю и брата).

«Выросло ощущение личной ответственности, роли каждого и роли государства». Слава богу, что так. И финал: «Мы будем отважнее, чище, добрее, может быть, строже, но добрее»… И я вспоминаю 1-й день войны, наш обед с кавказцами, Ваши предсказания о войне и мой тост за Иосифа Виссарионовича, за победу и за дружбу, дружбу и честь наших людей. Многое, о чем мы говорили тогда в 1941 г., сбылось. Но откуда, дорогой мой Учитель, Вы узнали, что именно эти фразы(из «Мыслей») я написал 3 месяца назад товарищам, жене и именно об этом я говорю уже год? Вам не надо узнавать, чт о у меня — Вы знаете — чт о у Вас. И этого достаточно. Ваше сердце слушает и говорит, и Вы никогда не заглушаете его барабанным боем.

Самая большая награда Ваша — это не 1 мая [287] , а то, что мы Вас очень любим. А любим потому, что чувствуем и понимаем. Хотим понимать и хотим Вас слушать, Ваше сердце и душу. Вы хороший человек, Илья Григорьевич! Верьте: это б ольше, чем «выдающийся, талантливый писатель». О Вас я не боюсь сказать редко произносимые 2 слова «Ессе homo!» [288]

Целую Вас

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2563. Л.35–36.

<Нью-Йорк, 24 июля 1944>

Впервые по-русски в 1991 г. в коммент. к главе о Тувиме (ЛГЖ, 1, 616). Подлинник — собрание составителя. Ответ ИЭ от 31 июля 1944 см. П2, №285.

<Нью-Йорк,> 31 июля 1944

Дорогой друг Эренбург,

Мой товарищ Leigh White завтра уезжает в Москву, в качестве нового корреспондента Чикаго Дейли Ньюс. Это настоящий журналист, а также «verdadero» [290] , бывший волонтером в Испании. Я хочу, чтобы Вы познакомились друг с другом. Я был бы очень рад, если бы мог вновь увидеть Вас в эти дни — в особенности для того, чтобы выпить за советских солдат в Варшаве — а вскоре в Jannenberg и еще дальше. То, что вы сделали — и продолжаете делать — действительно великолепно. Мне очень хочется увидеть праздничную Москву — но если я не смогу этого сделать завтра, то обещаю Вам возвратиться, чтобы сделать это когда-нибудь. Сейчас я работаю в T.S.F. [291] , пытаясь показать правду, скрытую за сражениями. Я не могу уехать до осени — и поэтому, может быть, приеду, чтобы просто увидеть падение фашистов — но еще будет на что посмотреть. Меня попросили написать рецензию на Вашу последнюю книгу [292] — я ее напишу, как только прочту книгу — но я знаю, что рецензия будет хорошей.

Надеюсь, что у Вас все в порядке и у г-жи Эренбург также, и у маленького Bougi [293] . Если я буду в Париже (или Берлине) в октябре или ноябре, может быть, мы увидимся? Если это возможно, напишите мне сюда, прошу Вас — я Вас там буду искать, где бы то ни было. Как знать? Все возможно.

Я рекомендовал в Чикаго Ньюс. послать Leigh White, потому что он умный и много работал на Балканах. Он не из тех мальчиков-путешественников — Вам будет приятно с ним поговорить время от времени.