Чтение онлайн

20.9.<1943>.

Много прошло времени, прежде чем я смог снова приняться за письмо Вам. Эти дни принесли много новых побед и возможность для нас снова броситься в бой. Это несколько улучшило мое настроение. У меня сейчас такое самочувствие, как будто война уже заканчивается. И это вопреки нашептыванию разума. Приходят мысли о театре, о предстоящей якобы работе. И надо признаться, что все эти мысли не приносят мне особой радости. Нет, нет — я страстно люблю искусство и никогда по своей воле ни на что его не променяю. Но я пережил такую ломку оценок происходившего и происходящего в искусстве, столько передумал и перещупал в себе — нашел новые фундаменты чувствований и восприятий жизни, страстно полюбил ее. И могу ли я, как прежде, вернуться работать в старый дом, где все осталось по-старому. Война, поднятые ее вихрем новые требования не затронули, как я (по письмам) вижу, моего гнезда. Все те же размеренные и однообразные шаги искусства. Сладкие воспоминания о заслугах и горделивые ссылки на трррадиции. Нудный, однообразный поток «благополучных» учреждений «регулировщика» искусств Храпченко [248] , его солидные покрикивания «давай не будем». Как все это скучно. И я боюсь, что после победы Храпченко только утвердится в мнении, что их методы правильные и лишь нуждаются в укреплении [249] . Я не хочу работать в театре, где нет исканий, а только «развитие», где люди зачехлены в мантии деятелей заслуженных, либо пробивающихся. Для меня искусство — это горение, вдохновение, громкий голос. Мне скажут: «Да кто же против этого?», но ужас в том, что никто не опровергает, а Храпченки делать не дают. До омерзения тошно от поэзии, похожей одна на другую, где одни мысли, а чувства нет. И это за малым исключением. От изобразительного искусства, идущего по стопам Бродского [250] , от спектаклей по стопам МХАТа. В жизни прекрасны достижения. А какие же достижения, если нового чураются как черт ладана. Ваш сборник озаглавлен «Свобода». Я хочу ее везде, подчиненную лишь служению человеку, а не это. Простите меня за этот скулеж. Но так больно еще воспоминание о прошлой жизни в искусстве. Меня очень тянет к писательству. И все время борюсь с тенденцией писать «как надо» и «что надо», за то, «как хочется» и что горит в душе. Собираю материал к роману на основе войны, моей войны. Отвращение от фашизма настолько сильно, что всё, что тянет человека к оскудению, к казуистическому лозунгу «скромного» человечка, — вызывает чувство глубокого протеста. Я — смешной, видимо, человечек. Может, еще убьют, и я живу будущим. Мечты о том, как прекрасна должна быть у нас жизнь и человек, — советский, не дают мне покоя. Никак не могу замкнуться в личное удовлетворение, что я сделал всё, что мог, и этого достаточно.

Очень поругал жену, что мало описала мне в письме впечатление и восприятие от Вас. Вы мне очень стали близким, и лишь мысль, что таких, как я, для вас много, сдерживает мои чувства в письме. Как хочется видеть Вашу новую большую работу. Сколько должно быть у Вас материала. Сделайте ее оптимистическую, жизнелюбивую. Людям это так надо.

Дорогой мой, не пишите мне писем, ибо я с каждым Вашим, даже в несколько строк — письмом ко мне, чувствую себя вором. Простите за небогатое по содержанию письмо. Я сейчас в новой должности и освоение ее отнимает много времени, загружая голову мыслями о боевых буднях. Думал приехать в Москву, когда начнутся дожди, но сейчас это, видимо, отпадает. Передышки не будет. И не надо. Крепко жму Вашу руку и благодарю еще раз за поэмы.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2549. Л.53–56.

Москва, 27 окт. <1>943

Дорогой товарищ Эренбург.

Вчера я слушал Вас в клубе ССП. Мне пришлось уйти до конца Вашей беседы, ибо совсем недавно — недели две назад — я получил из Харькова точные сведения о гибели всей моей семьи в декабре 1941 года, и не по силам было слушать Ваши простые и строгие слова о том, что Вы видели на Украине. Если случайно Вы заметили мой уход, не обессудьте.

Придя домой и вспоминая Вашу беседу, хочу Вам сказать, что я очень ясно почувствовал ту огромную общественную ценность Вашей работы, какую Вы взяли на себя и с таким достоинством несете в течение двух с лишним лет. Вы — единственный среди наших крупных писателей, кто понял острей, чем все остальные, необходимость в наши дни отрешиться от высокомерной уверенности, что еще одна хорошая «над схваткой» более ценна, чем трудная, очень трудная работа, какую Вы избрали. Для этого необходимы не только большое мужество в преодолении честолюбия, но и самоотречение и большая душа…

Слушая Вас, я почувствовал, что из всех писателей нашего страшного времени Вы — один — будете вправе смотреть прямо в глаза нашим детям и внукам. Боюсь, что все остальные будут что-то лепетать о «праве художника» или о том, что должны, дескать, были заслониться от ужасов происходящего каким-нибудь щитом.

Мне кажется, я имею право сказать Вам о своем восхищении Вами хотя бы потому, что сам принадлежу к числу тех, кто избрал именно такой заслон…

Благодарный Вам и уважающий Вас

Евгений Ланн.

Впервые. Подлинник — собрание составителя. Евгений Львович Ланн (1896–1958, покончил с собой) — писатель.

Из Беверли Хиллс (США) в Москву; 6 ноября 1943

Милый Эренбург,

Только что прочел в газетах радостное известие, что советские войска взяли Киев. Мне невольно захотелось в связи с этим написать Вам несколько слов, выразить в Вашем лице мое восхищение героизмом русского народа и сказать, что я мечтаю о том времени, когда война закончится победоносно для нас и я смогу поехать на более продолжительный срок в Советский Союз.

От времени до времени читаю Ваши корреспонденции с фронта; кое-что из них попадает в наши американские газеты.

Недавно закончил большую картину «Северная звезда» [251] , посвященную событиям в Советской Украине во время нашествия туда немцев. Ее видели местный советский консул и представитель Советской кинематографии, и оба нашли, что все изображено правдиво. Думаю, что рано или поздно, но увидите эту картину, потому что экземпляр ее послан в Москву.

Сейчас я работаю над постановкой очень интересного фильма на сюжет полета американских летчиков в Японию и их там казни по приговору Японского суда. Вещь высоко драматичная и выделяющаяся из разряда заурядных американских картин. Среди актеров нет ни одной «звезды» и поэтому работать с ними гораздо более интересно, чем со «знаменитостями». Все роли японцев исполняются китайцами, среди которых есть несколько талантливых и интересных людей.

Ваш последний роман, посвященный гибели Парижа, я прочел с громадным интересом. Между прочим, Бертенсон [252] , который по моей просьбе перепечатывает это письмо на машинке, виделся незадолго до смерти у Рахманинова [253] с ним и он говорил ему, с каким интересом он читал Вашу книгу. Я решил, что Вам приятно будет об этом услышать.

Был бы очень рад получить когда-нибудь от Вас известие. Мой адрес такой:

1103 Sen Ysidro Drive

Beverly Hills, Calif.

Шлю Вам самый искренний привет от себя и Бертенсона.

Крепко жму Вашу руку

Впервые. Подлинник (на бланке «20 centure Fox») — ФЭ. Ед.хр.1856. Л.1. С американским кинорежиссером Льюисом Майльстоуном (Лев Мильштейн, в ЛГЖ — Леонид Мильштейн; 1895–1980) ИЭ познакомился и подружился в 1933 г. (см. ЛГЖ 1-я глава 4-й книги).

<Из Лондона в Москву; 7 ноября 1943>

Впервые. Подлинник — собрание составителя. Телеграмма отправлена (по-английски) по пути из США в Москву председателем Еврейского антифашистского комитета СССР художественным руководителем Государственного Еврейского театра Соломоном Михайловичем Михоэлсом (1890–1948) и сопровождавшим его И.Фефером.

<Москва;> 9/XI 1943

Дорогой Илья Григорьевич

Если Вы будете свободны 10-го ноября, то выполните пожалуйста, мою большую просьбу: сходите в большой зал Консерватории и послушайте мою 8-ую симфонию [254] .

Впервые — Борис Фрезинский.Эренбург и Шостакович. Нева, 1989, №8. С.206. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2391. Л.1. На обороте этой записки: И.Г.Эренбургу от Д.Шостаковича. С композитором Дмитрием Дмитриевичем Шостаковичем (1906–1975) общение ИЭ стало более-менее регулярным с октября 1941 г., когда они 5 дней ехали в одном отсеке пригородного поезда из Москвы в Куйбышев.