Чтение онлайн

— Как-то, летним вечером, его отец, то есть Василий Тарасович, чинил сапоги какого-то богача, и их надо было сделать непременно сегодня, чтобы завтра тот барин мог уехать куда-то. Засветло, батя сделать не успел, и пришлось работу заканчивать в сумерки. Моему отцу тогда было лет восемь, он стоял рядом с отцом и светил ему лучиной. Каганцов, которые у нас теперь есть, тогда и в помине не было, а о лампах со стеклом и говорить нечего, это сейчас, света, сколько хочешь, и каганцы и лампы со стеклом, а тогда нет. Когда наступает темнота, то свет бывал только от луны или лучины, больше ничего не было, что такое керосин, тогда понятия не имели.

И вот, стоит он и жжёт лучину, отец работает, света конечно маловато, но всё же. Вышла луна, света прибавилось, и у бати работа пошла быстрее. Как, вдруг, ставни нашего окна с грохотом открываются, а в окне торчит голова бугая, который ходил за нашим хуторским стадом коров. А этого бугая в хуторе все боялись, он был такой огромный, что только один его вид внушал страх людям.

Так вот, это страшилище, залезло головой к нам в окно. Я, — говорит, — от страха выронил горящую лучину, и чуть в хате пожар не устроил, но отец затоптал огонь ногами. Затем, он, поднялся, подошёл к голове быка, и как пнёт его своей босой ногой по сопатке. Бугай, от боли и наглости человека, замычал так громко, что стены в хате задрожали, но с места не сдвинулся и голову из окна не убрал. Тогда, отец его снова ударил ногой в то же место. Бугай мычит, головой вертит, но вытащить её из окна никак не может. Потому что он рогами, зацепился за верхнею часть оконного проёма и поэтому его голова торчит в нашем окне, как репа в огороде. Он мычит, мотает головой, но вытащить из окна её не может. Я от страха залез на печь, мама пекла пышки, бросила их и тоже ко мне на печь, сидим там и в проём печи смотрим, что будет дальше. Тогда батя видит, что бугай сам из окна не вылезет, решил ему помочь.

Подошёл к столу, на котором лежали ещё не раскатанные пышки, взял деревянную каталку, взвесил её на руке и тихо пошёл из хаты. Что там отец с бугаем делал, нам видно не было, мы видели только голову этого чудовища, а он её, то вытаскивал из окна, на половину шеи, но вытащить совсем не мог, тогда он всей своей тушей, пытался залезть к нам в хату, но проём окна мал и он не мог пролезть. Отец его там, наверное, охаживал каталкой, бугай мычит, со рта у него пена летит, он её разбросал по всей хате. Страшная была картина. Всё кончилось тем, что в один момент, бугай, сначала навалился на окно, затем резко подался назад, выдернул из окна свою голову, а вместе с ней и оконную раму. С тех пор, этот бугай, к ним ни ногой, а то бывало, хаживал.

Теперь-то я был удовлетворён рассказанным, узнал, откуда взялась моя фамилия Гак, и героическим поступком моего прадеда, а как же, весь хутор бугая боялся, а прадед Василий не убоялся. Для меня это было важно, как будто я сам победил это страшилище, и теперь с геройским видом прохаживался по двору. Кстати говоря, такие прозвища, как у нашей семьи, были и у наших соседей Лавровых, которая тётя Груня. Но о том, что они Лавровы, я узнал гораздо позже, а до этого я их знал как Ярыгины. И тётя Груня, и её дети, Лёня и Миша, и, особенно, бабка — все были Ярыгины или, по-простому, Ярыга. Я считал, что такая фамилия им досталась от этой самой бабки Ярыжихи.

Вот эта самая бабка Ярыжиха для меня была совершенная загадка, вела она себя как-то подозрительно, одно время я даже думал, что она немецкая шпионка, и чтобы её обличить в этом, я стал за ней следить. Как-то летом, слежу из своего двора за бабкой, она, слегка распустив свои седые волосы, наклонив голову, шла в сарай, в тот сарай, где, по-моему мнению, водятся черти, да, да, однажды я их в этом сарае видел. Правда, возможно, это были и не черти, но в сарае что-то мелькало, вот так, туда-сюда, но я был уверен, что это они, рогатые и хвостатые. Кстати говоря, черти водились не только в сарае Лавровых, но и у нас на горище и на чердаке в сарае. Особенно их было много в сарае. Однажды то ли во сне, то ли на яву я видел, как черти смастерили себе лестницу, наподобие трапа, по которому садятся в самолёт, приставили её к чердаку и начали бегать верх, а затем вниз.

Их было много, хвостов десять, да все чёрные и рогатые. Правда, рожки небольшие, как у козлят. Так вот они сначала бегали по ступенькам, а потом им это занятие надоело, и они начали кататься на перилах. Гурьбой забираются верх, а затем садятся на перила и лихо скатываются вниз. Итак, без конца. Черти меня не видели, так как я за ними подсматривал в щелку двери, которая вела из сенцев в сарай. А потом мне их занятие надоело, и я ушёл в хату. Ну, это всё что касается чертей, а что касается бабки Ярыжихи, так в этот день она вела себя как то подозрительно.

Мало того что она пошла в этот страшный сарай, так она ещё долго оттуда не выходила, что она там делала, я не знаю, но я туда не пошёл — страшно, всё-таки там гуляет нечистая сила. В этот же день, она уселась на пороге своего погреба, наклонившись, что-то делает. Я, тихонько открыв калитку, что была между нашим двором и Ярыгиными, ползком по высокой густой полыни, пробрался поближе к шпионке, слышу, она чем-то щёлкает, похоже, как будто работает рация, ну как в кино показывают. Ну, всё, думаю, Ярыжиха немцам передаёт какую-то секретную информацию, поднялся повыше, чтобы посмотреть, что там щелкает, и у меня наступило разочарование. Оказывается, она «рушила» стручки сухой фасоли, Вот они и щёлкали.

Разочарованный, я уже не таясь, поднялся и пошёл домой. Своими мыслями о бабе Ярыжихе я поделился со своей мамой. Она посмеялась над моими подозрениями и говорит: «Сеня, ну какая она шпионка, да и какие в нашей глуши секреты, у нас в хуторе даже немцы не стали останавливаться, так им тут не интересно было, а ты — шпионка! Просто бабушка очень несчастная женщина, у неё война забрала сына, да и не Ярыжиха она вовсе, а Лаврова, и тётя Груня Лаврова, и её дети тоже Лавровы, ну всё точно как у нас, то были Гакивские, а теперь Чухлеб».

Вот так мама развеяла все мои сомнения. С тех пор к бабушке Лавровой я стал относиться с большим уважением, и если она что-то делала, то я молча сидел недалеко от неё и смотрел, как она ловко справляется со своей работой. А в школу я продолжал ходить, и в моей жизни было ещё много школьных звонков на урок, и колокольчиком и электрическим звонком, но я о них уже успел забыть, а тот первый звонок, помню до сих пор.

Кстати, о нашем хуторском звонке-колокольчике, как о предмете. У него, у этого школьного хуторского колокольчика, была своя история. Этот школьный звонок-колокольчик, был вылит из бронзы, величиной с кулак, за время работы, руками звонаря, он был отполирован до блеска.

Внутри у него был язычок, или по научному, било, тоже из бронзы, звук самого звонка, мелодичный, вот такой, дзинь, дзинь. Когда тётя Груня давала звонок на урок, то его было слышно по всей нашей улице, и родители знали, что их дети пошли учиться. В школе, его в руки брала только тётя Груня, она была в школе и уборщицей и звонарём, другие, никто не имел права брать звонок в руки. После звонка, его обычно ставили на подоконник в коридоре школы, и там он стоял до очередного звонка. Бывало, кто-либо из учеников возьмёт звонок, как бы поиграть, то на него остальные ученики так зашикают, что он от греха подальше, снова поставит его на место. Всё так было в моё время, когда я учился в нашей хуторской школе, как было дальше, я не знаю.

Читайте дальше, о звонке-колокольчике, у него богатая история, он даже получил «ранение», от которого так и не оправился, вернее, поправился, но не очень. Как-то, во время войны или сразу после неё, гуляли свадьбу, чью именно я не помню, да это и не важно, главное то, что организаторы такого события, решили как-то разнообразить праздник, и попросили у учительницы, Марии Васильевной, школьный колокольчик. Они хотели, его привязать к чему-нибудь, чтобы когда будут ехать жених и невеста, колокольчик бы звенел и оповещал всех хуторян, о таком грандиозном событии. Мария Васильевна не хотела давать колокольчик, использовали его не по назначению, это было против школьных правил, и она долго сопротивлялась.