Чтение онлайн

В семье я был седьмым ребёнком, хорошо это или плохо я не знаю, но так случилось, так тому и быть. При рождении мне долго выбирали имя и, наконец, выбрали имя Семён. Как потом оказалось имя выбрали удачно, хотя меня в детстве и дразнили всякими хохлацкими дразнилками, но все ровно, моё имя мне нравилось. Позже я узнал, что обозначает имя Семён и откуда оно произошло. Так вот, имя Семён древнееврейское, а обозначает оно «Услышанный Богом». Я считаю, что это соответствует действительности так как Бог довольно часто слышал мои просьбы и иногда выполнял их, ну разумеется, когда он был свободен от мирских дел. По поводу забыл или не забыл, я вам расскажу анекдот, а потом дальше продолжу рассказ о себе.

На одной местности начался потоп. Всё затопило, вода стала подбираться к крышам домов. Все жители деревни, спасаясь от потопа, уехали, один мужик сидит на крыше и никуда не уезжает. К нему подплывает на лодке лодочник и зовёт его в лодку, но мужик отказался, говорит лодочнику, что его Бог спасёт. Лодочник уплыл на своей лодке. Вода поднимается всё выше и выше и вот наш «герой» сидит уже на коньке крыши. В это время к нему подплывет катер и из катера его приглашают в судно. Но терпящий бедствие и на этот раз отказался, ответил им, что его Бог спасёт. Вода всё прибывает и прибывает. Наш «герой» сидит уже на трубе, к нему подлетает вертолёт, спускают верёвочную лестницу, и приглашает его подняться на борт вертолёта. Но мужик и на этот раз отказался, мотивируя тем, что его спасёт Бог. В общем, всё кончилось тем, что он попал на приём к Богу в царстве небесном. Бог его спрашивает: «Как же так получилось, что ты утонул?» Наш «герой» отвечает Богу: «Я ждал тебя, что ты меня спасёшь, а ты ничего не сделал для моего спасения?» — «Как же ничего не сделал? — возмутился Бог наглости мужика, — Когда ты сидел на крыше, я тебе послал лодку, но ты отказался спасаться, затем, когда ты сидел на коньке крыши, я тебе послал катер, но ты и на этот раз отказался. А когда ты уже сидел на трубе, я тебе послал вертолёт, но ты и на нём не захотел спастись. И это называется, я для твоего спасения ничего не сделал?»

Какого спасения ждал мужик от Бога, я не знаю, но результат поучился вот такой. Дальше буду писать о себе. Ведь я писывал о своих родных и близких, значит, я тоже был иногда с ними рядом, так что, как видите, хронология мною нарушена, хотя я очень стараюсь, чтобы её не нарушать. По-видимому, такова судьба данного жанра, при воспоминаниях, всё в какой-то мере смешивается. Насколько я помню, в возрасте до девяти лет, работой во дворе и по хозяйству, меня особо не загружали, за исключением некоторых срочных дел. А зимой я сидел в хате, так как одеть было нечего, сидел на полатях и грустно смотрел в окно, но и там ничего интересного не было, но зато летом, меня в хату загоняли с трудом, улица и степь, были мой родной дом.

Когда мне исполнилось одиннадцать лет, я был страшно влюблён в Катю Киселёву. Она была старше меня на год и жила напротив нас, через улицу. Я не пропускал ни одного случая, чтобы с ней не встретиться. Я в хате сидел у окна и смотрел на её двор, ожидая, когда же она появится у своих ворот. Обычно она со своей старшей сестрой, тоже молодой девушкой, ходили за водой к нашему общему колодцу, но, бывало, что и не ходили. И вот в то время, когда я её жду, жду, а она так и не появляется, мне становилось очень грустно, и весь день был у меня испорчен.

Но, в то счастливое для меня время, когда Катя со своей сестренкой появлялась у своих ворот, а затем они с коромыслом и вёдрами шли к колодцу, для меня это были самые счастливые минуты. Я, буквально кубарем скатывался по полатям на пол, неся к зеркалу, заскакивал ногами на лавку, чтобы посмотреться в зеркало, так как, стоя на доливке, я в зеркало не видел своего лица, поэтому становился ногами на лавку, плевал на ладошки и с усилием начинал зачёсывать свой непокорный чуб назад. Но он, меня не слушался и продолжал торчать кверху, но времени у меня возиться с ним не было, я оставлял всё как есть и бежал на свиданье к Кате. Суть моей поспешности была в том, что я первым должен добежать до колодца и там ждать Катю. Стою у колодца, жду их, пока они ещё не подошли, рассматриваю свои босые, мягко говоря, не совсем чистые ноги. Переминаюсь с ноги на ногу, жду и не знаю, как сёстры среагируют на моё внимание к Кате. Пока они ещё шли, я подумал: «Конечно, у меня наряд не очень, но это не главное, главное то, что не забыл пригладить мокрой от слюней ладошкой свой непокорный чуб». Смотрю на девочек, они идут не спеша о чём-то, на пальцах разговаривают. Таня, сестра Кати была глухонемая, и поэтому они «разговаривали» на пальцах. Катя была очень красивой девочкой, кожа её лица была смуглая, глаза карие, волосы чёрные, как крыло ворона, а когда она смеялась, на щеках у неё появлялись такие, милые моему сердцу ямочки. Смотреть на неё и любоваться ею, мне очень было приятно, и после таких встреч я целый день носился по хутору, как сумасшедший, и весь мир мне казался прекрасным. Но, затем случилось в нашем доме несчастье, я случайно из ружья расстрелял наше зеркало, для меня такое событие стало просто горем. Ведь теперь мне не перед чем было причёсывать свой непокорный вихор, а нечёсанным на свидание к Кате я не мог пойти. Сидел я у окна и грустно смотрел, как Катя с Таней идут за водой, а пойти к ним на встречу я не мог, зеркала-то нет. А потом мне стало ещё хуже. Катина мама, тётя Киселёва, совсем уехала из нашего хутора и увезла с собой своих дочерей. Для меня это были самые чёрные дни, я каждый день продолжал сидеть у окна и с грустью смотрел на ворота, из которых когда-то выходила прекрасная девочка Катя.

Вот так оборвалась моя первая любовь. Куда Катя уехала, как у неё сложилась судьба, я так и не знаю. Затем меня захватили другие события, и я постепенно стал забывать о своей Кате.

А теперь я вам опишу, на мой взгляд, интересный случай, который произошёл со мной в школе, в нашем хуторе. Сколько я себя помню до школы, меня называли, Сенькой Гакивским.

Ну, Гакивский и Гакивский, и всю нашу семью так называли и нечего особенного. Бывало бегу я по улице мимо тёток, которые стоят друг около друга и очередной «жертве» кости перемывают, пробегаю мимо них, одна из них поворачивается и у другой спрашивает: «Кума, дывысь, чий то хлопчик по биг?» — «Та цэ Сенька Гакивский», — отвечает она. Или вот ещё. На бригадном дворе колхозницы собираются в поле работать, и вдруг кто-то из них спрашивает: «А кто нас сегодня в поле повезёт?» — «Та це Иван Гакивский», — отвечает кто-нибудь. Так было всегда, и я к своей фамилии Г аки привык и не знал, что может в нашей семье быть другая фамилия. Пришло время, идти в школу, а туда я пошёл, когда мне было девять лет. Война, друзья мои, ВОИНА, будь она не ладна. Кое-как меня собрали в первый класс. Вы спрашиваете, как я был одет? На этот вопрос я вам отвечу так. Вы, наверное, видели картину «ПАРИЖСКАЯ КОММУНА», так на этой картине один из героев, мальчик, по имени Гаврош, вот он на картине одет был лучше меня. Так был одет не один я, другие дети были примерно в такой же одёжке. Вот такие были жизненные условия. Война, будь она не ладна.

Так вот, прихожу я в школу, огромное событие для каждого ребёнка, в груди трепет, как всё будет. Первый, в моей жизни звонок на урок. Все ученики сели за парты, в класс входит учительница Мария Васильевна. Дети дружно встали, приветствуя учительницу. Началась перекличка, Мария Васильевна называет фамилию и имя ученика, он встаёт и говорит «Я». Она называет фамилии и имена учеников одного за другим, называет очередное имя, Чухлеб Сеня.

Как только она назвала это имя, я подумал, значит, в нашем хуторе есть ещё мальчик по имени Сеня, а я думал, что я в хуторе один Сеня. Сижу, верчу головой туда-сюда, Мария Васильевна на меня смотрит, но ничего не говорит. А я, тоже смотрю на неё и думаю: «А что это она на меня смотрит, причём тут я? Что какой-то Сеня Чухлеб не встаёт, а она смотрит на меня». Так мы с ней смотрели друг на друга, дети в классе уже зашушукали, наконец, учительница говорит: «Сеня Чухлеб, а почему ты не откликаешься на своё имя?» Я в нерешительности поднялся из-за парты, смотрю на учительницу, затем на ребят и неуверенно говорю: «Я».

После школы прихожу домой и сразу к маме за объяснением и уточнением. Она долго не хотела говорить на эту тему, объясняя тем, что в нашей фамилии много напутано, что и разобраться в ней сложно. Но, я в детстве был приставучий и дотошный и от мамы не отставал, пока своего не добился. Наконец, она согласилась и рассказала то, что знает, как я позже понял, и как она это понимает. «Вообще, — начала она рассказывать, — наша фамилия, всегда была Чухлиб, но когда всех записывали в колхоз, то её немножко изменили, и она стала Чухлеб. А Г аки, как нас называют, так это прозвище батькиного деда, а твоего прадеда. Его так называли, называли, из года в год, а затем оно перешло на татыного батьку, Ефима Васильевича, а потом и на нас. Тут по этому поводу у меня возник естественный вопрос: «А почему это нашего дедушку, таким плохим прозвищем называли?»

За разъяснением, я снова обратился к маме. При, моём очередном вопросе, мама, поморщилась, как от зубной боли, и говорит: «Ох, Сенька, и надоив же, ты мэни». Я, чтобы не раздражать маму отошёл от неё, походил немного по двору, а этот вопрос сидит у меня в голове и никак ни хочет вылезать. Пошёл к маме снова. На этот раз она согласилась рассказать то, что знала о прозвище «Гак». Вот что она мне поведала.

Рассказ мамы: «В старые времена, когда дед твоего отца, Василий, был ещё молодым, то внешне был очень большой, знаешь, такой здоровый. Высокого роста, ручищи у него были как вот этот чугунок, и показывает на сосуд из чугуна, литра на два. В силе с ним никто не мог сравниться. Одним ударом кулака мог свалить двухгодовалого быка. Бывало, как соберутся за хутором на кулачные бои, нашего деда каждая из команд хотела заполучить в свою команду. Все хуторяне знали, за какую команду выступает Василий, на той стороне и победа будет. Ефим Васильевич рассказывал, бывало Василий выйдет в круг для боя, на него налетают три, а то и четыре бойца, а он как ударит своим кулачищем одного из них, так падают два, а то и три бойца сразу. А хуторяне болельщики смотрят на всё это и говорят, вот это, Василь гакнул так гакнул, что сразу трёх повалил. Ну, вот с этого и пошло, нашего деда Василия, кроме как Гак, никто иначе не называл. Ну а потом он женился, и его жена стала Гакивская, потом пошли дети, тоже Гакивские, и до нас это всё дошло. Прозвище Гак, Гакивские, прилипло так к нашей семье, тогда, да и теперь, что настоящей нашей фамилии, тогда Чухлиб, а теперь Чухлеб, никто из хуторян и не знал. Батька нашей семьи, кроме как Гакивский Кондрат, иначе никто не называл. А когда мы с ним поженились, то и я стала Гакивской. Вот такая история с нашей фамилией. Теперь понял, сынок?»

Понять-то я понял, но мне хотелось ещё что-нибудь героическое о своём прадеде услышать, и я снова к маме с вопросом: «Мам, расскажите, ещё что-нибудь о нашем дедушке Василии». Мама, посмотрела на меня внимательно и сказала: «Знаешь что, сынок, это дед нашего батьки, вот иди к нему и у него спрашивай, а мэнэ оставь, а то я устала от твоих вопросов». Я, поплёлся к отцу, который сидел у сарайчика и что-то мастерил. Подошёл к тату, взял старое ведро, перевернул его верх дном сел и сижу молча, не знаю, как попросить, чтобы отец рассказал. Отец, ещё какое-то время молча занимался своим делом, затем повернулся ко мне и спрашивает: «Ну что, погнала тебя мать с твоими вопросами?» — «Да, погнала, — говорю, — но она мне много рассказала, а вот теперь я к Вам пришёл за рассказом о дедушке Василии». Отец, вытер руки о тряпку, затем убрал с лавки какие-то деревяшки, сел на неё и говорит: «Та я, сынок, и не знаю, что тебе рассказать, в то время, когда были живы родители моего отца, Ефима Васильевича, он был ещё мал, и понятное дело, мало что помнит». Но кое-что, всё же запомнил, и рассказал один случай. Вот что он рассказал: