Чтение онлайн

По дороге меня догнала водовозка, запряженная парой лошадей, которыми управляла Мария Рожкова, женщина лет тридцати. Поравнялась со мной и говорит: «Сеня, садись, довезу до лесной полосы, затем я поверну в сторону Бурукшуна». Думаю, а что пусть довезёт, ведь до лесной полосы километров шесть топать. Сел с ней рядом на сиденье, роль которого исполняла доска, лежащая на бортах брички, и мы покатили. Лошади бежали рысцой, и мы быстро доехали до лесной полосы, я на ходу соскочил с брички и пошёл в лесную полосу. К своему удивлению там я увидел наших борзых собак, подумал, что они здесь делают. Позвал их к себе, но они только посмотрели в мою сторону и побежали от меня по лесной дороге, словно они мне чужие. Дома об этом я рассказал отцу, на что он мне ответил: «А что делать, сынок, охота на дичь давно закончилась, а им бегать надо, вот они и живут своей жизнью, когда хотят, убегают, когда хотят, прибегают. И никакой от них пользы. Вот в старом хуторе у нас была борзая, так борзая, она утром убегала, а вечером возвращалась с дыней в зубах, и дыня, не побитая целая и чистая, только две вмятины от зубов верху и две снизу. Она нас всё лето дынями кормила, а эти живут только для себя». Ну ладно, думаю, собаки живут своей жизнью, а мне что делать, уже средина июня, а я никак с работой не определюсь, настроение упадническое, я надоел хутору, хутор надоел мне, в семье напряжение, мне никто ничего не говорит, но напряжение чувствуется. Я готов был уже куда угодно ехать, лишь бы убыть из дома и этого хутора. По радио каждый день говорят о целине, которую разрабатывают на севере Казахстана. Эту целину хвалят на все лады, как там хорошо, как дружно туда едут добровольцы, как о них заботится партия и правительство, одним словом рай, да и только, и приглашают всех желающих поехать работать в этот рай. Слушая радио, я подумал, а почему бы мне туда не поехать, у меня профессия как раз для целины, да и хорошо там, ведь по радио зря говорить не будут. Да и денег на дорогу не надо, сказали, что райкомы комсомола целинников отправляют к месту работы бесплатно. Я тогда был ещё наивный и верил тому, что говорили по радио. Ещё немного подумал, а как же, дело ведь серьёзное, надо всё как следует обдумать, прикинул так и этак и всё-таки решил ехать. Вечером этого же дня объявил родителям, что завтра уезжаю в Село Ипатово, а затем, по путёвке комсомола на целину. Странное дело, но мое решение ехать на целину, домочадцы выслушали спокойно, никто не стал меня отговаривать или желать доброго пути. Как будто я уезжал, куда-то недалеко, и ненадолго. Такое отношение меня обидело, неужели думаю, я им так надоел, что они рады, что я уезжай хоть куда, лишь бы у них на глазах не был. Но об этом говорить ничего не стал, утром встал чего-то поел и на автобус.

В Ипатово пришёл в райком ВЛКСМ и девушке объяснил, зачем я пришёл. Она на меня как-то странно посмотрела и говорит: «Тебе надо переговорить с секретарём райкома комсомола, он у нас решает такие дела. Но его пока нет, и будет он к обеду». Но до обеда время было ещё много, и я пошёл по улице прогуляться. Иду по улице в сторону центра и смотрю, навстречу мне идёт высокий парень, я не стал в него вглядываться, так как знакомых у меня в Ипатово раз-два и обчёлся, и уже проходил мимо него, как вдруг слышу: «Сеня, это ты что-ли?» Я посмотрел, кто меня окликнул и в нем узнал Виктора Беляева, сына нашей школьной учительницы, с которым мы раньше в хуторе дружили. Мы с ним поздоровались, он расспросил меня, где я живу и чем занимаюсь, а когда я ему всё рассказал, то он спросил меня, зачем я в Ипатово приехал. Я ему сказал, что хочу на целину уехать, а в райкоме комсомола нет секретаря, а без него такой вопрос никто не решает, так что пока его нет, решил погулять. Виктор смотрит на меня с загадочной улыбкой, как будто он знает то, чего я не знаю, и говорит мне: «Так я и есть секретарь райкома комсомола, а по поводу целины я вот что тебе скажу. Ехать на целину я тебе не советую, я там был в командировке и насмотрелся на эти целинные прелести. Вкратце тебе расскажу, чтобы ты имел представление. Условия проживания там не то, что плохие, там их вообще нет ни каких, в лучшем случае люди живут в палатках, а то и спят просто в степи на земле. Жильё пока не строят, те строительные материалы, которые поступают туда, пускаются на объекты соцобеспечения, жильё там конечно будут строить, но только не в этом году и не в следующем. Питание там отвратительное, в основном, пустые каши. Обстановка криминогенная, мало того, что туда едут кто попало, так на целину навезли ещё и бывших заключённых, поэтому драки-поножовщины там обычное дело. За те три дня, которые я там был, убили двух парней, которые приехали по комсомольской путёвке. Из нашего района туда уехало восемь человек, шесть уже вернулись, где ещё двое, я не знаю. Вот такие, на целине дела. Ты, Сеня, мой друг детства, и я тебе желаю только добра и поэтому советую, выбрось из головы поездку на целину, в нашу контору больше не заходи, мы с тобой не виделись, иди на автостанцию и езжай домой». Мы с Виктором пожали друг другу руки, он ушёл к себе в контору, а я пока стоял и не знал, что делать. Домой в хутор возвращаться не хотелось, к брату Андрею — там то же нечего делать, на автобус ещё рано, ладно, думаю, пойду на колхозную базу, оставлю там чемоданчик, и потом пройдусь по селу, может, что в голове и созреет.

Прихожу на базу, я на ней давно не был, с марта месяца. Здесь, в общем-то, ничего и не поменялось, тот же забор с дырами, те же старые, покосившееся ворота, так же посреди двора лежат тюки сена, только вот на крыше сарая зияют дыры, куда-то делась черепица. Во дворе приезжих нет, хотя сегодня пятница, обычно колхозники к субботе приезжают на базар. Я знал, да об этом я уже и писал, что хозяйкой на базе была Ливинская Татьяна, бывшая жена Михаила Ливинского, который позже стал мужем моей сестры Наташи. С ней тут же жил её сын Толик, я о нем тоже уже писал. Сколько ей лет, я точно не знал, но если судить по её сыну, а сейчас ему должно быть пятнадцать лет, то ей, значит, примерно тридцать пять, а может тридцать два, одним словом, в этих пределах. Я её не видел, наверное, года три, а может и больше. Какая она стала и как к ней обращаться, я не знал, то ли Таня, то ли тётя Таня, наверное, всё-таки тётя Таня. Потому что она старше меня лет на тринадцать, а по моим правилам, если человек старше меня на десять и более лет, то он или тётя или дядя, ну а о бабушках и дедушках я и не говорю.

Поднимаюсь на крыльцо, никого нет, входная дверь была открыта, я постучал по двери, из комнаты, послышался голос: «Входите, открыто». Я зашёл, смотрю, у стола стоит Ливинская и что-то делает из теста. Я поздоровался и говорю: «Тётя Таня, можно я у вас оставлю свой чемоданчик до автобуса, а потом я приду и его заберу». Она, видать, меня сразу не узнала, затем присмотрелась и говорит: «Сеня, это ты, что ли? Ты посмотри, как ты вырос, возмужал, стал настоящим мужиком. Где ты все это время пропадал, за столько лет ни разу на базу не заглянул». Говорит, а сама месит тесто, а говорит она всё время и как-то весело, как будто встретила близкого родственника. Она немного помолчала, затем посмотрела на меня и говорит: «А что это ты стоишь с чемоданчиком, ставь его в мою комнату и садись вот сюда на стул, и расскажи о себе, где живёшь, что делаешь, а я тебе расскажу о нашей с Толиком жизни, так и поговорим». Я ей рассказал, где живу и что ничего не делаю. Затем она меня спросила, зачем я в Ипатово приехал. Я ей сказал о цели своего приезда в Ипатово. Татьяна посмотрела на меня удивлёнными глазами и с таким жаром заговорила, что я сначала за неё испугался, как бы чего с ней не случилось: «Да ты что, Сеня, с ума сошёл, ты знаешь, что на базаре люди говорят о целине, туда понаехали одни бандиты и простых парней убивают. Зачем тебе эта целина. Нет, Сеня, не надо туда ехать, если тебе в хуторе делать нечего-то поживи у меня, видишь я тут совершенно одна и перемолвиться словом не с кем, и вообще, ты почему меня называешь тётей, что за то время когда тебя не было, я так постарела?» Она сказала и на меня внимательно смотрит.

Я немного стушевался и не знаю, что ей ответить, вроде она уже и не молодая, но и не старая, а так, где-то серединка на половинку, одним словом, туда-сюда. Но молчать мне долго нельзя, от меня ждут ответа, и я ей говорю: «Да я когда шёл, то думал тебя называть Таней, а потом подумал, вдруг ты обидишься и скажешь мне, то же, мол, себе ровню нашёл». Татьяна заулыбалась и говорит: «Сеня, ну что же, я обижусь, ведь если ты меня называешь, тётя, то значит, я уже старая, а я ведь ещё молодая и замуж хочу выйти, или хотя бы просто кто-нибудь, приласкал. А то так жизнь проходит впустую», уже грустно закончила она свой монолог. Я ещё немного молча посидел, затем подумал, ну что сидеть, надо идти в столовую пообедать, потом вернуться, забрать свой чемоданчик и на автовокзал, как раз ко времени успею. Поднялся и говорю: «Таня, я пойду, пообедаю, а потом вернусь за чемоданчиком». Какое-то время Таня, молча задумчиво, катала тесто, а как только услышала мой голос, как бы очнулась и говорит: «Сеня, куда ты пойдёшь, какая столовая, а я для кого готовлю вареники, подожди немного и вместе пообедаем. Иди, помой руки, да сними ты свой пиджак, а то упаришься». Я удивился её заботе обо мне, потом подумал, а, может, и в самом деле ей одиноко, целыми днями и ночами никого рядом, может мне с ней побыть денёк-другой, уж больно снова в хутор возвращаться не хочется. Кстати надо спросить, где её сын, что-то она о нём ничего не говорит.

Я помыл руки во дворе у рукомойника, Татьяна вышла к летней печке уже с варениками, и говорит: «Ну, вот, Сеня, вода уже закипела, скоро будут вареники с вишнями, а то думаю, вишня отойдёт и вареников с ней не поем». Она на какое-то время замолчала, и я решил этим воспользоваться и задал ей вопрос, про Толика: «Татьяна, а где твой сын Толик?» — «А, — махнула она рукой, — к отцу в Джалгу уехал, пусть там поживёт, а то надоел он мне, купи ему то, купи другое, сказала, езжай к своему отцу, и пусть он тебе покупает».

Вареники, правда, были очень вкусные, мои любимые с вишней, да ещё сверху сахаром посыпаны. За обедом Татьяна снова заговорила о себе и своих заботах. Рассказывала, что ездила в Бурукшун к председателю колхоза, и просила мужиков отремонтировать крышу на сарае, так, где там: «На носу, — говорит, — уборочная, а ты мужиков просишь». Дал денег и говорит, делай сама. Татьяна оторвала голову от тарелки, смотрит на меня и говорит: «А что я сама, что я могу я же не мужик, вот купила черепицу, сложила в сарае, так она и лежит. Сама-то я эти дырки на крыше не заделаю, а их надо заделывать, а то могут пойти дожди, а в сарае лежат тюки сена, замочит и, считай, нет сена». При этих словах она замолчала, внимательно на меня посмотрела, и говорит мне: «Слушай, Сеня, а может ты, залатаешь мне крышу, а я тебе за это заплачу». Она замолчала и сидит выжидательно смотрит на меня. Я подумал, а что этот вариант очень для меня подходящий, и в Ипатово задержусь и денежку заработаю. Но торопиться с согласием не стал, говорю её: «Заделать дыры в крыше я могу, только, сколько ты мне за это заплатишь?» Таня сказала: «Сеня, давай сделаем так, за то, что ты отремонтируешь крышу, я тебе заплачу сто рублей, а если ты у меня поживешь недельку-другую, то заплачу ещё сто двадцать рублей, идёт?» Мне показалось, что вопрос поставлен как-то странно, что значит, поживёшь недельку? Но я не стал вдаваться в подробности, в общем, вариант меня устраивал и я согласился, сказав ей: «Татьяна, я не против, только давай так, чтобы всё у нас с тобой было по-деловому. А то знаешь народ, какой, пойдут разговоры, ну и прочее. Договорились». После моих слов её как током подбросило со стула, она выпучила на меня свои, и без того выпученные глаза и с жаром заговорила: «А что они могут сказать, живёшь у меня, потому что тут же и работаешь, так что волноваться тут нечего. Если всех слушать, то на свете вообще не надо жить. Ты мне только скажи, согласен ты или нет?» — «Ну, я же тебе сказал, что не против твоего предложения, так что считай, что всё решено». А что, подумал я, а почему мне не согласиться, ведь условия контракта хорошие, да и двести двадцать рублей на дороге не валяются, протянул к Татьяне руку и говорю: «Давай деньги». Сразу после обеда я приступил к выполнению контрактных условий. Трудился, не покладая рук, и днём и вечером прихватывал, лишь бы успешно справиться с работой.

Скажу вам откровенно, не хвастаясь, Татьяна моей работой была довольна, и жили мы с ней дружно душа в душу, она была весела и подвижна, справится со своей работой и идёт помогать мне по ремонту крыши, и почему-то не уставала? А когда пришло время расставаться, то просила меня продлить контракт, говорила, что работы ещё много, и забор починить надо, и ворота новые поставить, а деньги, говорит, будут. Но я не мог остаться, хотя мне тут с ней нравилось, всё-таки, есть обязательства и перед родителями, тем более что они уже знали, что я ни на какой не на целине, а живу у Ливинской и, по словам хуторянок, катаюсь как сыр в масле. На прощанье Татьяна сказала: «Как только добуду деньги у председателя, приеду в хутор за тобой, так что, ты обо мне не забывай». И приезжала, правда я тогда уже работал в лесхозе, и её не видел, мне рассказывала мама, очень сокрушалась, что тебя не было в хуторе, ну что теперь говорить, всё, как говорится, проходит.

Вернувшись из, так называемой «целины», я рассказал родителям, что к чему, на что мама сказала: «Ладно, сынок, до армии осталось каких-то два месяца, будешь помогать мне по двору, а там как будет, так и будет». Отец сидел рядом и в нашем с мамой разговоре как бы не участвовал, просто сидел и молчал. В этот вечер как бы всё по мне решили, но это мамино решение было не твёрдым, ведь тато ничего не сказал, значить мне надо работу искать и дальше. В эту же ночь думал снова уехать в Ипатово к Татьяне, всё-таки там мне было хорошо. С такими мыслями я и уснул. Но на следующий день всё поменялось. К нам на машине приехал директор ЛЕСХОЗА, Николай Иванович, я его не знал, и даже видел впервые. Но мои родители, видать, его знали хорошо, так как с ним разговаривали, как старые знакомые. Мама приготовила на стол, и мы сели обедать, за столом родители с Николаем Ивановичем вели неспешный разговор. Я сидел и молча слушал. Когда обед закончился, мама всё убрала со стола, мы продолжали сидеть и разговаривать ни о чём.

Затем тато перевёл разговор на более конкретную тему, а именно, спросил у Николая Ивановича: «Слухай, Мыкола (отец так его называл на украинский манер), вот мой сын, Сеня, мается без работы, ты бы не мог ему у себя что-нибудь подыскать. Он парень смышлёный, работящий, механизатор, так что, если возьмёшь, то он тебя не подведёт». Николай Иванович расспросил меня, что я умею делать, есть ли трудовая книжка, ну и прочее, что касается работы. Моими ответами он остался удовлетворён и затем сказал: «Скоро сенокос, и для этой цели к нам пришлют сенокосилки на базе автомашины полуторки, если справишься, то будешь работать на ней, а ели нет, то подыщем тебе другую работу». В лесхозе я работал и раньше, после шестого класса, тогда мне было пятнадцать лет, и я занимал должность — кто, меня куда пошлёт.

Тогда, стан лесхоза представлял собой жалкое зрелище. Вырыта землянка для работников, траншея для хранения горючего, и разбросанная разная техника вокруг землянки. Командовал там тогда, наш хуторянин, Кошевой Яков Ефимович, вы его уже знаете, я о нём писал выше. Стан тогда был не очень комфортный, но, учитывая то, что там раньше была чистая степь, то это уже считалось жилищем. Никто не смотрел на условия проживания, люди из хуторов, шли туда работать, так как там платили зарплату и притом ежемесячно. А это, по сравнению с колхозом, просто рай земной.