Чтение онлайн

Молодым уже трудно объяснить, как травили Б. Л. Пастернака за книгу «Доктор Живаго». «Правда» в каждом номере печатала по сто писем от держателей диктатуры пролетариев:

— Я — Маруська Дынина, из совхоза «Запах Ильича», задоила за год восемнадцать коров, две из них насмерть. Я, конечно, эту гнусную клевету не читала (вообще читаю по складам, а подписываюсь крестиком), но скажу…

Один образчик откровенной лжи запомнился. Остервенелый критик процитировал «Говорит Москва» Даниэля[17] о том, что «от живота веером, очередями, бросил гранату и опять очередь…»

И страстно вопрошал у нечитавшей общественности:

— В кого стреляет из автомата от живота очередями господин Даниэль? В кого бросает гранату? В нас, в советских людей.

Ну и так далее, возбуждаясь до озверения.

А ведь можно проверить, у Даниэля совсем не так. Ложь, ложь, платная ложь! Там герой размышляет: кого бы он хотел убить, если безнаказанно. Никого. Перебрал всех врагов, начиная со школы. Иным хотелось бы в ухо, в зад коленом засветить, но убить? Никого. Разве что паханов из Политбюро КПСС, врагов страны и народа. Вот их бы от живота веером.

Продажный критикан, дешевка это читал. И заведомую ложь, навет, клевету не постеснялся опубликовать. Он, во-первых, был уверен, что никогда не опубликуют, его за язык не поймают, а во-вторых, не видел разницы между народом и членами Политбюро.

А может, он, как и я, догадался, что слово народ в прессе используется как синоним ЦК КПСС. В этом случае профессиональный лжец почти не соврал.

Этот парень, ассистент кафедры истории КПСС, заглядывая в собственные записи, спокойно, со словесными портретами рассказывал, как проходит процесс. Что сказал прокурор, что ему ответил Даниэль, как защищал себя Синявский. Он рассказывал и о процессе над Быковским и другими диссидентами. Самое главное: он говорил обо всех этих людях с теплотой, он явно был на их стороне. Получалось по его тону, что и другие чины с высокими допусками тоже сочувствовали обвиняемым и смеялись-насмехались над прокурором и судьями.

Помню, я с восторгом, но и некоторым недоверием подумал: разваливаемся.

Хотя не надеялся даже.

Эту кратенькую записочку о преподавателях хочу закончить ДЕМИНЫМ Михаилом Владимировичем. Он тогда шел вверх к заведованию кафедрой. А я истмат не только не любил, но и презирал и не очень-то скрывал это. Наглость моя доходила до того, что я перебивал лектора провокационными вопросами, завершал начатые им фразы совершенно недопустимыми замечаниями, полностью меняющими смысл на противоположный, вражеский, контрреволюционный. И все громко.

Он делал мне замечания. Я не приходил на следующую лекцию. Потом приходил и все заново. Тогда М. В. сказал:

— Родос, вы будете экзамен сдавать лично мне.

Те, кто был студентом, поймет.

Экзамен мы сдавали в огромной аудитории. Три аспиранта-экзаменатора, сели далеко друг от друга, чтобы всю аудиторию просматривать. А самого Демина нет. Я зашел одним из первых, комкаю подготовку, а вдруг успею до его прихода. Или он меня и в такой ситуации заберет?

В конце концов, со второго-третьего раза пересдам.

Рвусь вне очереди, входит М. В. Демин.

И сразу уже на пороге обращается лично ко мне:

— А вы, Родос, ко мне, только ко мне.

Все замерли, повернулись в мою сторону.

Не думаю, что меня все любили, но уважали. А тут собрались хоронить. Куда деваться? Пошел. Сажусь, начал отвечать. Ясно, что завалит. У всех ведь на глазах обещал. Ну что ж, такая моя спортивная жизнь. Сдавать к этому времени я уже прилично умел. Знания тут ни при чем. Почти ни при чем. Но сдавать человеку, который публично пообещал завалить, такого я еще не умел, опыта не было, не приходилось. Голос, мой прекрасный голос мне не отказал, не задрожал. И я стал, как заведено, закручивать демагогические фразы.

Туды-сюды.

Не знаю, как себя вести, может, прямо сдаться, сказать — я не готов, приду в другой раз. Не дождетесь. Как сказано в другом анекдоте, как на следствии.

Любой мой ход ведет к проигрышу.

Хожу.

Непрерывно говорю.

И тут Демин говорит:

— Подождите, Родос.

Встал и громко на всю аудиторию сказал:

— Пожалуйста, все остановитесь на минутку. Ассистенты, приостановите прием экзамена, пожалуйста. Всего две минуты… Вот передо мной студент Родос.

Народ притаился. Мало ему «неуд» поставить, ему нужна публичная порка.

Я мысленно адресовал ему много грубых слов. Заняло бы страницу. И цензура. Мне кажется, что иные из студентов не то чтобы злорадствовали, но хотели поприсутствовать при публичной казни.

Ну что же, средневековые казни собирали толпы народа.

С детьми приходили.

— Студент Родос, — продолжал Михаил Владимирович Демин, — не любит мой предмет и не стыдится публично демонстрировать это. Он даже и знает этот предмет не очень хорошо. Но вот что я хочу сказать: скоро студент Родос закончит университет. Я не знаю, пойдет ли он в аспирантуру или сразу начнет преподавать. Я не знаю, останется ли он в Москве или уедет в какой-нибудь областной центр.

Думаю, он будет преподавать свою любимую логику, но, быть может, ему не повезет и придется учить студентов ненавистному истмату. Но вот что я знаю хорошо, понимаю отчетливо. Что бы он ни преподавал, где бы это ни случилось, я знаю, что мне за него, за студента Родоса, стыдно не будет никогда. Светлый ум, великолепная речь, широкая, универсальная эрудиция.

Родос не знает мой предмет на «отлично», но я с огромным удовольствием ставлю ему, как отличному студенту, именно оценку «отлично».

Я планировал специальную главку: самые высокие похвалы, которые мне в жизни перепадали. Этот фрагмент был бы украшением этой главки.

Михаил Владимирович! Спасибо!

Вы были правы! Стыдиться за меня Вам бы не пришлось.

Вот разве что сейчас, когда опубликуют эту книгу.

ФИЛОСОФСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ: ОБЩЕЖИТИЯ

Изменения статуса

В благоденствующем и справедливом государстве, которое я всю жизнь на ночь глядя придумываю, студенты, студенческая жизнь вынесена за пределы больших городов. На изложение всех аргументов, почему я так решил, уйдет много времени и бумаги. Да я вряд ли все и вспомню. Не хочу разделения на студентов домашних и тех, кто в общежитии. Там, в их городке, в их государстве должны быть и театры, и магазины, и стадионы, и бани, и клубы, и залы для танцев, и библиотеки — простите за очевидность.

Студенты — агрессивный народ, тошно смотреть, как они участвуют в беспорядках на улицах, а то и организуют их: переворачивают и жгут машины, бьют витрины. У них ума, знаний меньше, чем молодой буйной энергии, вот и надо их держать в сторонке.

В камере внутренней тюрьмы Симферопольского КГБ я читал все, что было. Там попалась мне книга венгерского писателя-классика Жигмонда Морица. У него сказано (почти пятьдесят лет прошло, трудно ручаться за точность): «Человек, который до тридцати лет не был яростным радикалом и революционером, а после сорока не перешел бы в лагерь убежденных консерваторов, — ничего не стоит». Впоследствии варианты этой мысли я встречал многократно.