Я — сын палача. Воспоминания
Шрифт:
Да на меня посмотрите — не знаю, яркий не яркий, но типовой пример.
В молодом возрасте все ждут справедливости, мечтают о всеобщей свободе, о счастье для всех. Но они не знают, а иногда не признают, знать не желают, что свобода приходит нагая (цитата), что любой путь к счастью ведет через море крови, что равенство — бандитское прокрустово ложе, у всех что-нибудь отнимут, всем что-нибудь отрубят.
Вот пусть студенты, пока не поумнеют, живут вольно, но там, где от них вреда поменьше.
Это я к тому, что идея переместить МГУ из самого центра Москвы в сторону мне нравится. Но сам-то я, слава Богу, поступал на философский, когда он располагался еще на Моховой. Не сравнить с парадным фасадом экономического факультета. Тот не просто выходил, он украшал собой Манежную площадь.
В отличие от него, скромный кирпичный билдинг философского факультета не высовывал свой фасад, много чести, не портил им вид любимой моей Манежной площади.
Он был упрятан в глубине двора. Вспоминаю это здание с теплотой — дом родной.
Потом, при мне, в статусе философского факультета МГУ произошло несколько серьезных изменений. Во-первых, именно с его местоположением — нас перевели на Ленинские Горы. Из уютного обжитого — в прямое бесхитростное здание. Коридор метров двести пятьдесят просматривается из конца в конец, и стеклянные двери аудиторий. Будто мы в Америке.
Меня вообще раздражает излишне прямолинейная бесхитростная архитектура. С тех пор как Никита Сергеевич подверг остракизму архитектурные излишества, стали строить хрущобы. Обычно это слово относят только к жилым комплексам. Имеются в виду квартиры с «распашонками» вместо отдельных комнат, с низкими потолками, совмещенными санузлами.
Думаю, что все это Никита Сергеевич подсмотрел, когда был в Америке, и ему, в частности, показывали жилье простых американских людей. Впечатлительный и деятельный человек, он, как и кукурузу в сельском хозяйстве, стал насильственно внедрять американские методы планировки квартир. С кукурузой он не учел мелочь: климат у американцев пожарче и земли получше.
А с жильем наш впередсмотрящий тоже упустил из виду, что, да — американцы не любят коридоров, стараются обойтись без них, но комнат у них в квартире, а тем более в собственном доме не две, а пять, а то и десять, и то, что из одной, самой большой, центральной комнаты, по-русски-то «распашонки», без дополнительных проходов можно попасть в несколько разных комнат, сама эта комната — гостиная, там встречаются, разговаривают, но не живут и не спят. Потолки у американцев низкие (хотя появилась тенденция к высоким потолкам), но я был в домах, где одна главная комната — просто двухэтажная, со стеклянными витражами в окнах, а на втором этаже площадка с перилами, где можно сидеть или стоять и любоваться тем, что происходит на первом этаже.
И наконец, совмещенные санузлы. Была карикатура в «Крокодиле»:
— Дорогая, нырни на минуточку, мне унитаз нужен.
В обычной американской двухбедрумной квартире, трехкомнатной по-русски, есть два полных туалета с унитазом, душем, ванной: никаких проблем. Проблемы тогда возникают, когда санузел один на всех. Неважно, совмещенный или нет.
Но хрущоба — это характеристика дома не только по устройству квартир в нем, но и по его внешнему виду. В каждом городе появились кварталы Черемушек, районы одинаковых, безликих, лишенных не только архитектурных излишеств, но и вообще каких-либо зримых кроме номера дома особенностей, домов — спичечных коробков, зданий-уродов.
Новое здание гуманитарных факультетов МГУ на Ленинских Горах — одно из таких. От прочих хрущоб его отличали разве что размеры. Лежачий небоскреб. Хоть рельсы, хоть троллейбусный маршрут можно пускать по коридорам на пяток остановок. И козырьки.
Козырьки над парадными подъездами архитектурными излишествами не считались и стали поэтому полигоном творческих возможностей, проверкой таланта архитектора. Чем значительнее стройка, чем талантливее архитектор, тем больше машин могут развернуться на или под козырьком здания.
В придуманной мной стране корпуса университетов и вузов куда как укромней, уютней. Должно быть там место, много мест для душевного отдыха студентов, да и профессоров — от груза избыточной информации на одну единицу времени жизни.
А старое здание, то, что в центре города, осталось вновь образованному факультету психологии. Это второе изменение в жизни факультета. Очень важное. Психологи, когда я поступил на философский факультет, были собственной частью факультета. Лучшей, элитной частью.
Как только им дали собственный факультет, они тут же ввели математику в число вступительных экзаменов, чем закрепили свое и без того заметное преимущество. Одни логики могли быть удовлетворены. На лестнице элитарности факультета мы были вторыми, после психологов, они ушли, первое место досталось нам.
Третье изменение в структуре факультета состояло в том, что на место отделения психологии, ставшей факультетом, нужно было создать новое отделение, и его создали. Свято место пусто не бывает.
Новым отделением факультета стал научный коммунизм. Уже не просто кафедра, а целое отделение. А как же. Научная физика, научная химия, научный коммунизм. На мой личный вкус, общий рейтинг философского факультета от всех этих трех новшеств только ухудшился.
Однако и это не все. Еще одно изменение произошло с самим мной. И тут уж я сам виноват. Или прав. Но скорее не прав. Виноват. Ни чьего суда я не приму. Я бы и сам себя с мазохистическим удовольствием осудил, но не знаю, не уверен…
Это как-то характеризует меня, но никак не могу определить как.
Когда сразу после школы я, в Иркутской области, нос к носу столкнулся с людьми, простыми людьми, с пролетариями, это меня сразу отрезвило. Я понял, что не хочу, совершенно не хочу или совершенно не могу быть частью этих людей, делать для них революцию, возглавлять их как народ. Это был первый случай, когда я оказался в гуще людей, которых я для себя не выбирал, дружить с которыми я бы не хотел, да и не смог.
Это было проявлением духовной слабости, беспомощности, неуверенности в себе, отсутствием твердых убеждений, просто трусостью.
Желающие вольны продолжить список.
Так вот, поступив в МГУ, я вновь впал в состояние той же трусости или… или… затрудняюсь сформулировать.
Надо было либо учиться и формировать партию для свержения, или не учиться, а скромно влиться в ряды диссидентов и влачить в ожидании очередного ареста существование романтичное и не устроенное, в окружении людей мужественных, героических и достойных.
Или еще можно было…
Была еще такая альтернатива…
Из всего этого я выбрал наиболее… или, наоборот, наименее…