Чтение онлайн

Все они — и Толя, и Рудик, и даже их мама — исключительно плохо пахли. Бедностью. Воняли. Мочой и бедностью. В моем классе два мальчика, Коля Давыдов и блатной драчун Вова Былин, годами ходили в одном и том же, выпрашивали завтраки у всех одноклассников, и также пахнут этим же запахом, как говорят, и нынешние бомжи.

К Рудяне я иногда заходил в гости и как-то, развернув его учебник за первый класс на последних страницах, стал ему загадывать задачи-шутки.

— От стола до двери расстояние два метра. Какое расстояние от двери до стола?

Рудик сказал:

— Не знаю.

Я был круглым отличником, а Рудик учился плохо, сидел по два года в каждом классе. Во дворе мы были друзьями, но не за учебником…

Мне было семь лет, и я сказал:

— Ну и дурак!

Тут какая-то тетка, я не знал ее, но она жила в той же комнате и что-то делала спиной к нам, может гладила, повернулась и без зла, но веско ответила:

— Ты вот говоришь: «Рудик — ты дурак». А сам, небось, кушаешь каждый день, может по несколько раз. А наш Рудик кусок хлеба не каждый день видит.

Ну что сказать… Я и сейчас, старый, больной эмигрант, пишу это и плачу… Стыдно…

Родня

Позже к нам из эвакуации из Ашхабада приехали родители отца: мой дедушка Вениамин Семенович (может быть, Соломонович?) Родос и его жена, моя бабушка, Малка (Мария) Моисеевна Гришкан — крохотная бессловесная беленькая старушка. Они привезли всем какие-то подарки, мне — яблоки. Яблоки были гораздо больше моей головы, огромные и красивые, но рыхлые, какие-то пустые на вкус.

Бабушка с ужасом рассказывала об эвакуации, об Ашхабаде, туркменах. Нравы, обычаи и грязь, грязь. Хозяева дома, куда их подселили, узнав, что они евреи, попросили посмотреть и пощупать рожки у них на голове. Потом — соседи. Потом — туркмены с соседних улиц. Я вспомнил эту историю много позже, когда увидел скульптуру Моисея работы Микеланджело. Могучая фигура человека с рогами. А ведь скульптор был не дурак, образованный человек. У меня не было объяснения. Лишь позднее, и то без полной уверенности, я узнал, что в иврите есть слово «керен» (не знаю языка, привожу, как нашел в тексте), у которого есть несколько смыслов. Это и «финансовый фонд», и «луч», и «рог»! В Библии написано, что, когда Моисей, после получения скрижалей Завета, спускался с горы, от него исходило сияние.

Лучи из головы Моисея! На иврите — «карнаим». Но это же слово — «рога». Вот именно эти рога-лучи изобразил великий скульптор, они же есть на иных иконах там, где нет евреев и невозможно удостовериться. Их и искали не слишком образованные туркмены на голове моей бабушки.

Оба они, и дедушка, и бабушка, говорили на русском без акцента и не картавили, но родной их язык был идиш, и между собой они говорили на нем. Каждый вечер бабушка звала деда:

— Бенемен, ги эсн рейтах (настало время есть редьку).

Я был уверен, что моя бабушка совершенно неграмотная, она едва умела читать по-русски и, увидев в Симферополе огромные буквы «ВОКЗАЛ», была изумлена:

— Почему они написали «О», ведь нужно «А»?

Однако почти каждый вечер она читала ветхую книжку, где на страницах вместо букв были нарисованы какие-то невоспроизводимые каракули. Меня отгоняли от этой книжки и на все вопросы о ней отвечали невразумительно, лишь бы отогнать. Даже самой бабушке доставалось, ее загоняли читать в их комнату. Вход в комнату дедушки с бабушкой был прямо из кухни.

Наверное, у дореволюционных хозяев этой квартиры там размещалась прислуга. Бабушка и была у нас как прислуга, к нам, к детям, ее не очень-то допускали, да она и сама держалась поодаль, но мама моя говорила, что бабушка готовит лучше, чем она сама. Поэтому бабушка была в основном у плиты.

Зато дедушка был свободен. Он был всегда негладко выбрит, включая голову, и очень меня любил.

У них с бабушкой было пятеро детей (были ли другие, которые в детстве умерли, я не знаю, никогда не слышал, думаю, что нет): старший Лев, следующий — мой отец Борис, потом Яков, за ним единственная девочка — Муся (Мария) и младший — Иосиф.

К моменту моего рождения у Левы была дочка Жанна от женщины, с которой он давно развелся, зато он снова женился, и у его жены Надежды Адольфовны была своя дочка, моя неродная двоюродная сестра — театральная художница, с которой мы дружим до сих пор.

У моего отца две дочки, мои старшие сестры Неля и Света, и у Якова дочка Лора. От четырех мужиков к тому времени только четыре девочки, а если Левину падчерицу Лену считать, то пять.

И тут родился я — наследник (а после меня еще и у Иосифа тоже единственный сын родился, мой двоюродный брат — Витя). Дедушка меня с рук не спускал, и ему чуть не каждую ночь снилось, что меня на руках держит, баюкает сам товарищ Сталин.

Дедушка не работал, ему было около семидесяти, но когда-то он был портным. Мужским портным. Видимо, классным. К шести годам он пошил мне в подарок полный мужской парадный костюм-тройку. Темно-серый. В чуть заметную светлую клетку. С жилеткой на четырех пуговицах, больше на моем пузике не уместилось. В пиджаке были не только положенные карманы, плюс верхний, но и внутренние, а в них потайные, в брючках — карманчик для часов!

Я был в таком восторге, что надел костюмчик только один раз на примерке, все берег для личной встречи и знакомства с товарищем Сталиным, и через несколько месяцев непоправимо из него вырос.

Дедушка имел дурную привычку разговаривать на идише со своими друзьями, старыми евреями, прямо с балкона, на весь двор, и все могли убедиться, что мы евреи. Для них, переживших погромы, говорить во всеуслышанье на родном языке было нормально, а я таял от стыда.

Мой отец, а за ним и мама были ассимилянтами и старались походить на русских. Идиш они знали, мама с бабушкой и дедом даже говорили на нем. Но не при отце. И с отцом они иногда перебрасывались парой еврейских слов, чтобы мы не поняли. В детстве, да и взрослым, пока не уехал, я сильно стеснялся того, что еврей.

У деда было много братьев и сестер. Один из них, видимо его звали Мирон, увез всю свою ветвь Родосов в Америку, я, может быть, еще скажу об этом. Другой, Абрам, жил в Симферополе, но умер раньше, чем мы туда переехали. Когда-то Абрам и Вениамин жили в двух комнатах одного дома, и их жены в один день рожали детей: Абраму — дочек, а моему дедушке — пацанов, моего отца и дядьев. Это легенда. Но когда мы перебрались в Крым, моя мама дружила со всеми пятью Абрамовнами, двоюродными сестрами отца, особенно с тетей Мурой, которая родилась 5 июля 1905 года в одном доме и в один день с моим отцом.