Чтение онлайн

А в Москве жили две родные сестры дедушки. Баба Роза и баба Маша. Они жили неведомо на каких правах в двойной комнате профессионального общежития на Соколе. Приютил их, дал им кров — за что, почему? — комендант этого общежития, некто Карасик. Фамилия такая. Пожилой, лысый гражданин. В этих двух комнатах как-то умещались, ютились четыре женщины.

Во-первых, эти мои две двоюродные бабки. Баба Маша (Родос), доброжелательная и веселая, была младшей в их семье. Ни детей, ни, кажется, мужа у нее никогда не было, и она была добровольной младшей подружкой бабы Розы, старшей из всех. Баба Роза (Шапиро) была малоулыбчива, неразговорчива, сурова. Не помню, как она относилась к моему дедушке, своему младшему брату, всех остальных не очень любила, моего отца, своего племянника — прямо ненавидела. Он, правда, никогда к ним и не приходил. Как и они к нам.

Ненавидела баба Роза отца потому, что оба ее сына, два ее единственных сына, Иосиф и Борис, были арестованы и пропали в лагерях, домой не вернулись. Отец к этому не имел никакого отношения, но он работал в той же бесовской организации, которая их поглотила.

Эти парни, двоюродные братья моего отца, были техниками или инженерами. Иосиф одно время редактировал газету «Уральский рабочий». Покарали их за то, что они оба были пионерами-энтузиастами эсперанто.

В этой подозрительной, без чувства юмора державе интерес к эсперанто был достаточным основанием для признания человека шпионом, идеологическим диверсантом, врагом народа.

Для тех, кто в те жуткие времена осмеливался заказать телефонный разговор с родственником за рубежом, существовала инструкция: говорить на понятном языке. Понятном для кого? Для тех, кто между собой разговаривает? Или для того непрошеного, кто этот разговор контролирует?

Что же говорить об эсперанто?

Специальный шпионский язык.

Еще в этой квартире жили две женщины: невестки, вдовы.

Одна энергичная, яркая, хохотливая, беспечная и бездетная — Адочка, жена Иосифа, а другая — жена Бориса, армянка Катюша, вечно курящая, печальная. Я видел ее всегда сидящей с ногами на низкой тахте без книги, но с сигаретой, безмолвно и жутко смотревшей в никуда. Не помню, чтобы она разговаривала с нами, лично со мной, не помню ее голоса, не уверен, что слышал его.

У Катюши был взрослый сын-студент Гарик. Все. Ни кто, ни где, ни что потом.

Катюша и Адочка были подругами. Ближайшими, теснейшими. Одна судьба, одно горе. Обе никогда уж больше не выходили замуж.

Когда братьев-эсперантистов реабилитировали, сестрам, бабе Розе и бабе Маше, дали современную квартиру в огромном доме на Фрунзенской набережной. В качестве компенсации у них появился холодильник.

Баба Роза не только им не пользовалась, но и стороной обходила.

— Мне кажется, открою — а в нем мои дети, мои сыновья.

Школа № 175

С балкона нашей квартиры, того, что висел над переулком, была видна женская школа. Школа № 175 — для девочек — дочек членов правительства и приближенных к ним лиц. По утрам переулок оказывался узким и коротким для непрерывно подъезжающих правительственных ЗИСов. Стоял рев мощных клаксонов, звуковые сигналы не были еще запрещены «и в полночь с Красной площади гудочки…».

Из огромных лимузинов выскакивали девчушки в крахмальных передничках и, небрежно махнув кучерам-телохранителям, говорили, когда за ними подъехать.

Учительницей в этой школе работала, а может быть, была директором жена Николая Александровича Булганина, впоследствии, при Хрущеве, Председателя Совета министров СССР. А другой начальницей в школе, вроде председателя родительского комитета, была жена Жукова.

Моя мама, поскольку не работала, а квартира находилась прямо напротив, тоже была членом родительского комитета. Она тесно и часто общалась и с Булганиной, и с Жуковой, но подругами они не стали. Подругами у мамы были жены других чекистов, с ними она сплетничала и узнавала общегосударственные секреты и новости, в смысле — ужасы.

Отец дома ничего никогда не рассказывал. И моя инструктированная, многократно запуганная мама даже после расстрела отца убеждала меня, что ничего не знает, во всяком случае от отца не знает ничего.

Однако кое-какие сплетни доходили и до меня. Например, лет в пять я узнал, что самый главный советский маршал, Жуков, с женой которого моя мама входила в один школьный комитет, — вор-мародер. Слово я запомнил, хотя смысла не понимал, что-то очень плохое, постыдное, мерзкое. От кого-то я слышал, подслушал, что ему из Германии вагонами ценности везли. Ковры, отрезы на костюмы, сервизы, часы золотые. В сотнях и тысячах. И…

И как-то в связи с этим про певицу Русланову. У нас в доме ее любили, особенно «Валенки», но вот об этой, шепотом произносимой, связи с Жуковым и вещами, про рояль, полный денежных пачек, говорили, горестно покачивая головами.

Повзрослев, я пытался определить, что именно мой отец привез из Германии или где он там был. Мама категорически отказывалась отвечать на этот вопрос. Ничего, говорила, и все. Однако вызывал подозрение явно не русского происхождения красавец сундук — кофр, который раскрывался, как гигантский чемодан, только не лежа, как чемоданам положено, а стоя, и получалось, что это небольшой шкаф.

Справа выдвижные ящики для шмоток, слева вешалка для костюмов и платьев.

Еще был, тоже не русских красот, неполный сервиз, умещавшийся в специальном проеме стенного шкафа. Играя дома в футбол, я «удачно» попал в этот проем мячом и остался жив.

И у меня была машинка. С игрушками было туго. Мои любимые солдатики были примитивные. Когда через много лет появился гранатометчик с отведенной от тела для броска рукой — он произвел фурор. Едва ли кто из современных детей играл бы моими солдатиками.

А тут машинка! Ярко окрашенная, заводная, колесики поворачиваются, стекла блестят. Как настоящая. «Татра» называется.

Друзей отца я видел редко. Знаю о них скорее по рассказам матери. Ближайшим другом был генерал Зименков, тоже чекист, но в разоблачительных статьях имени его я не находил. У нас дома было несколько фоток, где они с отцом рядом. И еще один, кажется Казакевич, — не знаю кто. Какой-то близкий родственник, может, брат писателя Казакевича.

Раз в год на какой-нибудь патриотический советский праздник в нашей квартире собирались гости. Еды, и разнообразной, было много; и мама, и бабушка готовили хорошо. Икра и такая, и сякая продавалась в ближайшем магазине, меня иногда за ней посылали, семга, балыки… Пили мало, кажется, только вино. Произносили тосты, меня бы сейчас от любого вырвало. Оголтелый советский патриотизм. За Сталина, за нашу социалистическую Родину, за очередную пятилетку, за нашу самую передовую в мире идеологию, за интернационализм, за славных чекистов и за скорейшее распространение героического чекизма по всему земному шару.

Отец такие празднества вел, тосты произносил, шутил больше всех, подначивал, весело хохотал, и тут я, видимо, весь в него. На такие праздники, а также в театры и концертные залы отец надевал один из нескольких своих отличных костюмов. Он, сам не красивый и не слишком привлекательный, умел и любил красиво одеться. Помнится почему-то исключительно светло-серый, почти белый костюм.

А у мамы для таких случаев было несколько платьев, одно прямо боярское, а то и царское, из какого-то теплого, светлого оттенка красного, с широкой полосой от верха до самого подола серебряного кружевного плетения.