Чтение онлайн

Я качу свой байк по дороге на Ховард-Джонсонс. Когда я еще был маленьким, то назвал его "Опельсиновым Джонсоном". Мы проезжали его на машине - мать, отец и я. Я был между ними на переднем сидении, и когда я сказал "Опельсиновый Джонсон", они засмеялись, и я почувствовал себя в безопасности в окружении их любви. Иногда и по сей день я могу где-нибудь ночью прошептать: "Опельсиновый Джонсон", и снова мне становится лучше, и я защищен от всех бед.

Мне обязательно надо отдохнуть. Я знаю, что в Ховард-Джонсонсе есть комнота отдыха, но, по меньшей мере, у меня две проблемы. Прежде всего - это что мне делать с байком? Он без замка, и я не могу оставить его без присмотра, и я застряну тут, если что-нибудь с ним случится. Другая проблема в том, что ванные комноты обычно не имеют окон. Это создает множество сложностей, потому что я не могу находиться один в закрытых помещениях без окон. Мне надо будет сидеть в ванне с закрытой дверью и не иметь возможности наблюдать за байком. Вторая проблема решается, если я беру комноту, выходящую окнами на площадь, быстро моюсь и наблюдаю за байком через окно.

И вот я на центральной площади Ховард-Джонсонса, я очень хочу отдохнуть и спешу через улицу.

– ----------------------------

Я стою в телефонной будке, в трубке все гудит и гудит. Я знаю - это дальний выстрел, и, скорее всего, Эмми Херц осталась в школе, но гудки следуют один за другим, и я потерял счет их количеству.

Мой желудок тянет и напрягает. Гамбургер, что я съел в Ховард-Джонсонсе переворачивается камнем в животе. Можно было бы заказать что-нибудь полегче, например, суп или жаркое с рыбой. И мне бы врача. Мои руки липнут от пота к поручням будки, а пальцы как чужие. В отличии от меня они привыкли к изгибам велосипедного руля. Головная боль наступает железными прутьями под костью лба. Я разбит, но Эмми Херц может все вылечить.

В трубке по прежнему гудки, без конца.

Грузовики несутся на север по Роут 99 и их моторы ревут и стонут в непрерывном гуле.

– Извините. Ваш абонент не отвечает.
– коротко отрезает мужской голос оператора в линии.

– Вы можете попытаться еще раз?
– спрашиваю я, хотя знаю, что зря. Еще как-то нахожу утешение в том, что телефон звонит у Эмми дома, отзываясь эхом в стенах комнот, где Эмми ест и спит, читает книги и смотрит телевизор.

Но на зло всему, оператор холодно произносит:

– Извините, сир, ваш абонент не отвечает.

– Спасибо, - отвечаю я.
– спасибо за попытку.

Монеты выпадают в желобок под номеронабирателем, и я выгребаю их окаченевшими пальцами. Толкаю дверь будки. Она не поддается. Пинаю ее изо всех сил ногой. Она со скрежетом смещается, я открываю ее и иду прочь. Солнце скрывается под низкими облаками, которые давят и становятся все ниже, нагнетая клаустрофобию. Ротербург кажется все дальше и недосягаемее. В желудке покачивается тошнота, а в голове пульсирует. Я иду к байку. Пузырь на пятке лопается. Если бы все это рассказать Эмми...

Моя следующая остановка в Карвере, и я сверяю путь по карте. Масштаб карты - десять миль на один дюйм. Карвер только в полудюйме от точки, где я сейчас нахожусь. Когда я прибуду в Карвер, Эмми, наверно, придет из школы домой. И, может быть, я смогу найти аптеку и купить аспирин от головной боли. Я проверяю байк и кладу подарок для отца в корзину. Натягиваю шапку на уши - это удержит тепло и прикроет их от сильного шума, исходящего от грузовиков, несущихся по девяносто девятой магистрали. Оглядываюсь - никого. В Карвере я могу очевидно найти ресторан и заказать немного супа или тушеных моллюсков.

Я еду на велосипеде и говорю своим ногам: "Жмите, жмите." Словно я возвращаюсь. Я напеваю для поддержки духа:

Отец в долине,

Отец в долине...

Но я пою тихо, даже не вслух. Я устал, и мне нужна поддержка, пока не доберусь до Карвера.

– -------------------------------------

ТАРЕ ОZК005 1350 date deleted T-A.

Т: Можем ли мы поговорить об Эмми Херц?

А: Если вы хотите.

(пауза 5 секунд)

Т: Ты можешь описать ее, как лучшего друга, или больше?

Больше. Ему снилось этой ночью, что он и Эмми

вдвоем на футбольных трибунах, поле было пустым, дул зимний ветер, и их губы соприкасались и открывались, их языки искали друг друга, и в момент их соприкосновения он дрожал - не от холода, а от наслаждения. Он чувствовал ее дыхание, сам дышал быстро и глубоко, и его сердце сильно билось. Он так ее любит.

А: Больше чем друга.

Т: Расскажи мне об этом.

Эмми. Эмми Херц. Она любила пакости и всегда на них подстрекала других. Эмми говорила, что каждый относится к жизни слишком серьозно. Когда он первый раз встретился с ней, она сказала: "Знаешь, что характерно для тебя, Асс? Ты недостаточно смеешься. Твое лицо спрятано в большой книге. Но я надеюсь, Асс, что можно услышать смех в твоем детском блюзе."

Она говорила примерно так. Но у нее были свои серьозные моменты. Она могла надолго закрыться дома с книгой. И если так, то именно книги их и познакомили. Она заходила в Монументскую Публичную библиотеку, а он выходил от туда, и они столкнулись в дверях. Книги, которые были у них в руках, посыпались на пол и завалили весь проход.

Когда они собирали их, Эмми сказала: "Знаешь, что мне это напоминает? Одну старую голевудскую комедию, ты ее видел по телевизору, где герой и героиня смешно встречаются. Я полагаю, ты можешь представить себе писателей, сидящих в студии и говорящих: "Подумать только - они сейчас встречаются?" И кто-нибудь говорит: "А что, если она входит в библиотеку со всеми своими книгами, а он в это же время выходит, и у него тоже книги..."

Они оба стояли на коленях в проеме входной двери библиотеки. Люди, входящие и выходящие, шагали через них, и она говорила больше минуты, а он, забыв все на свете, слушал. Она была той чокнутой девчонкой, от которой он смог сойти с ума. Они собирали книги: "Не путай свое с моим, - говорила она.
– Это будет стоить тебе мятной жевачки, потому что я все это должна была вернуть еще месяц назад." - они тогда учились в разных школах. Он по уши влюбился в нее. Она сказала, что ее зовут Эмми Херц ("Пожалуйста, не путать с фирмой по прокату автомобилей."). Она была невысокого роста, крепкого сложения и вся в веснушках. Один из ее передних зубов был кривой, но у нее были очень красивые глаза - голубые, чем-то напоминающие китайскую вазу его матери, из фарфора, эмалированного небесной глазурью. У нее также были большие объемные груди - позже она говорила ему, что сильно их стесняется таких больших ("Попытайся таскать все это через весь город целый день."), но он был влюблен в нее и не смеялся, когда она объявляла это. Он любил ее еще и за то, что она не смеялась, когда он рассказал ей, что хочет когда-нибудь стать знаменитым писателем, таким как Томас Вольф, и за то, что она не спрашивала, кто был такой Томас Вольф и не сравнивала его с этим писателем. Позже, конечно, она призналась, что ей не легко понять его книги.

– Похоже, ты самый подходящий кандидат для "Номера.", - Эмми сказала это в первый же день их знакомства, рассмотрев его щуря глаза. Она была близорукой, но ненавидела очки.
– Застенчивый, может быть, но я думаю, что ты тип, не теряющий хладнокровия. А хладнокровие нуждается в "Номере."

– Что такое "Номер"?
– спросил он, доверчево и наслаждаясь, он не встречал раньше никого, подобного Эмми Херц.

– Ты узнаешь потом, Асс. Завтра - после школы. А сейчас, жди меня у главной двери, и если будешь покладист - зажжется свет.

Он буквально плясал около библиотеки с книгами в руках. Он заглядывал в окна, чтобы не упустить момент, когда подойдет очередь Эмми к библиотекарю, и когда она вернет книги. Он ощущал внутри себя взлет энергии, переходящей в буйность. Ему хотелось петь, даже не петь, а кричать. Свойственная ему застенчивость исчезла. Ему нужно было говорить, чтобы больше не быть посторонним для нее, и сказать ей, что день чудесный, как прекрасно светит солнце, и как оно заливает Майн Стрит, ослепляя все в безветрии, вращаясь вокруг всего этого золотого мира.