Чтение онлайн

А свадьбе-то что? Им бы токмо веселиться, да пить. Вон уж и пляски затеяла молодежь. В больших хоромах-то можно! Шум, дудки пищат. В открытые окна гомон людской — гуляет Савиново.

Шумской все на Аринку смотрел. Кика женская уж дюже к лицу ей была. Ладно облегала головку золотую, скрывала косу, токмо на стройной белой шее из-под бабьего убора виден был малый завиток. В него взглядом и упёрся, дурной. Все хотел нагнуться и поцеловать…

— Андрей, — шептала Аринка — Я просить тебя хотела.

— Все, что пожелаешь, золотая, — и на завиток смотрел.

— О дедуле. И Гарме. Деда мой один совсем…так…

Шумской и договорить не дал:

— Заберем.

— Спаси тя Бог, — голову нагнула, будто кланялась.

С того Шумского проняло и малёхо в злость кинуло.

— Арина, не смей. Ты кому голову клонишь? Кому спасибо говоришь и за что? Муж я тебе. Твой. Одно мы с тобой, разумеешь? О деде твоем уж подумал. Хоромцы малые срубили опричь нашего дома. А не захочет, так пусть тут живет.

— Не ругайся, любый, — улыбнулась рыжая. — Я никогда еще женой никому не была, так откуда мне знать, как благодарить и что просить.

Как благодарить? Андрей точно знал, но рассказывать о том при всех не пожелал. Мысленно токмо позлился на шумных гостей, которые преградой невольно стали меж ним, Аринкой и крепкой, широкой лавкой, что велел он поставить в большой ложнице.

— Никак не проси. Говори и все, — и руку сжал ей крепко.

— И не откажешь? — Аринка сияла улыбкой, от которой Шумского кидало то в жар, то в холод.

— Сказал же, все, что захочешь.

— Тогда разреши Буяна кормить. Я не испорчу! — Аринка глаза сделала до того просительные, что Андрей не сдержался.

Склонил все же голову и поцеловал рыжую прядь. Гости и не заметили неурядности: галдели, да смеялись.

— Про Буяна говоришь, а обо мне ни слова. Золотая, ты извести меня хочешь? Разрешу, куда я денусь.

Ариша после жаркого поцелуя румянцем залилась, но глаз от мужа не отвела.

— Тогда еще попрошу… поцелуя. Вот такого-же.

Вмиг получила, да еще какой!

— Арина, ты бы сидела смирно. Инако придется мне народ смешить. Ухвачу и унесу подальше. И уже сам буду просить, но не о Буяне. Верь, — Шумской высказал, и принялся искать глазами Дёмку.

Тот, оглоед, вертелся возле статной дочки боярина Арсения из Шумских. Выхаживал перед ней индюком надутым, зубы скалил и чубом хвастался. Однако приметил, что братка глазами высверкивает и подошел незаметно к молодым.

— Чёго тебе, жених? — склонился над плечом Андрея. — Шепчи нето.

— Гостей-то удержи*. Понял? — Шумской знал, Дёмка токмо рад будет набедокурить.

— Чего не понять? Понял, — и в хохот. — Терпи. Недолго еще. Вон, как батька мой начнет головой никнуть, так я и крикну вести*.

Андрей кивнул, да и остался сидеть, ждать, когда свадьба с радости бражной уж перестанет смотреть на молодых, обсуждать и улыбаться. Сидеть долгонько пришлось: боярин Аким хучь и серьезный мужик, не шебутной, а пить здоров был! Чарка за чаркой, а голова все не опускается. Пришлось наново Дёмку звать, да просить, чтобы тот батьке подсунул чарку поболее.

А Дёмке-то что? Взял, да подсунул! Акима и срубило, словно топором, а там уж чубатый расстарался, заорал, заблажил, что пора молодых весть.

Гости стадом собрались, скучились и с шутками, да намёками повели Андрея и Аришку в ложницу, и там Дёмка не оплошал — после поклона молодых гостям, впихнул обоих в дверь, прихлопнул, встал враспор в сенях и давай брехаться с теми, что лезли подглядывать. Может и не сдюжил бы, не удержал, но Машутка вынырнула и встала плечом с братом — блажила, что есть мочи, не пускала.

Ухохотались все, от смеха едва не обессилев, но ушли допивать, доедать, бедокурить.

В ложнице свечки мерцают, кладут на стены пляшущие тени. По углам бочки с просом и пшеницей — по обряду. На лавке широкой шкуры новые, белой холстинкой прикрыты. В стенных бревнах стрелы понатыканы, на них калачи нанизаны. И тишина… Будто издалека слышны крики гостей, дудки и кутёж свадебный.

Шумской обернулся к Аришке, та стояла смирно, только вот глаза на пол-лица, и на мужа смотрит, будто ждет чего-то.

— Арина, дай хоть обниму… — Шагнул к ней, руками оплёл, тиснул к себе крепко и тогда уж только улыбнулся. — Знал бы, что так долго ждать тебя придется, точно умыкнул. Свёл бы под венец и без всяких там постов и мамок.

Смех рыжей пробрал Шумского до самых глубин — тихий, счастливый и до того ласковый, что хучь рыдай.

— Жаль, не умыкнул, любый. Я бы сама к тебе в руки из окошка прыгнула, — обняла за шею нежными руками. — Я не знала, что так тосковать о тебе стану…

С тех слов Андрей будто полыхнул. Одной рукой держал Аришку, вторая потянулась к бабьей кике, смахнула на пол убор с жемчужной понизью, открыла золотые косы, туго окрутившие* головку любимой. И засмотрелся. Какая кика? Зачем каменья и жемчуг, когда такая вот корона на ней: золотая, теплая, душистая.

— Арина, ты ли? Себе не верю, что моя ты теперь… Со мной, — голос дрогнул, пошел гулять по жилам горячей волной. — Рада ли?

— Зачем спрашиваешь такое? Рада? Слово скудное, всего не говорит, — Аринка глазами потемнела, сверкнула горячим чем-то, дурным. — Что ж медлишь, Андрей? Поцелуя дождусь?

Дождалась того, что Шумского словно с цепи сорвало. Заметался руками по жаркому телу ее, едва летник на ней не располосовал. Поцелуи сыпались, что горох, жгли пьяной страстью. С того безумия оба и не поняли, как на лавке оказались, будто швырнуло туда.

И слова не сказать, да что там, вспомнить бы, как говорить надо! Ласки и не ласки вовсе, а казнь сладкая. Андрей в пылу сжимал рыжую сильно, крепко, следы оставлял на белой гладкой коже. Она сама отвечала едва ли не сильнее.

Лавка-то сдюжила, крепкой оказалась, видать холопы на совесть сработали. О том оба уже смеялись, когда вздохнули и думать смогли снова. Андрей целовал, да стягивал с ножки сапожок, что остался на Аришке одиноко — остальные-то одежки ободрал, да раскидал по полу.