Чтение онлайн

Мужское вопило — смолчи, схоронись и сделай своей навеки, а вот совесть и любовь шептали иное…

— Андрей! — голосок шелковый, радости полон!

Аринка вошла в ворота, увидела Шумского, да бросилась к нему, на мамку-то к ней приставленную и не оглянулась. Андрей вскинулся и навстречу! На руки подхватил, закружил, обрадовал себя и ее.

— Где бродишь, золотая? Думал, не дождусь, — легко коснулся поцелуем мягких губ.

— И я думала, не дождусь, Андрюша, — руки ласковые теплые обняли за шею, да так нежно, что впору ума лишиться.

— Бесстыжая!! А ну! — невысокая, плотная баба налетела, что коршун и давай тянуть Аринку с рук Шумского-то. — А и ты, боярин, хорош! Поста свадебного не держите? Стыда-то нет никакого!!

Пришлось отпустить пташку свою — тётка орала так, что уж соседи из-за забора подсматривать начали, да ухмыляться.

Уселись чинно на лавку в урядном отдалении. Мамка еще и проверила — достойно ли. Вот, злыдня! Аринка смотрела в глаза Шумского, улыбалась и была так хороша, что глаз слепила.

Новый летник — малая часть приданого от Всеслава — очелье с жемчугом, навеси, что кружева. Сама сияет глазами окаянными, манит губами алыми и гладкостью чела*. Шумской засмотрелся…

— Андрей, что ж ты молчишь? — Аринка все же не зря душой его была, приметила и отголоски мыслей заполошных и тоску, ту самую, которая рождается в человеке от метаний думственных. — Случилось что, любый?

Мамка стояла поодаль, но «любый» услыхала, губы поджала и кашлянула, мол, веди себя урядно. Андрей в момент осердился, да кинул на мамку свой взгляд чернючий — та зенки вылупила, брови вознесла высоко, малёхо подалась, но сдюжила. Осталась на месте своем сторожевом. С того он и понял — поговорить не выйдет, поцелуя ему ждать до второго пришествия Господня, а уж как до свадьбы дотянуть — то совсем неведомо.

— А помнишь ли, Арина, как я тебе про грамоту рассказывал? Ту, что отец мой тиснул нам на венчание?

— Помню, как не помнить, люб… Андрей, — запнулась о ласковое слово, не стала гневить мамку.

— Ну, так теперь новую надо составлять. Теперь уж боярышне, не славнице. Так я принесу тебе показать-то? В то же время и буду.

Аринка сморгнула, но поняла — ночью придет. Едва на месте усидела и лик серьезный удержала.

— Мы завтра с матушкой у боярыни Ксении будем, — кивнула на мамку-то. — Так ты приходи в урядное время, боярин.

— Как скажешь, боярышня Арина, — встал, поклонился по-жениховски, огрел взглядом докучливую мамку, и двинулся восвояси, в надежде переждать тягучие часы у Дёмки в дому. Житяниха уже и покряхтывала, мол, задержался, не урядно, иди уже.

Аринка поклонилась в ответ, но сияющего взгляда не сдержала. С того Андрей и понял — будет ждать ночью! Еще больше возненавидел мамку Житяниху — как дотерпеть-то?!!

Уже у ворот велел своим людям стеречь Дорофеевское подворье — давно пора. А как инако? Каждую минуту надо ждать беды и той самой, страшной, когда Аринку у него отберут. С тех думок Андрей посуровел.

На подворье боярина Акима все еще тяжко было. Печаль по ушедшему до времени сыну разливалась по воздуху, что хмарь ноябрьская. Но уж боярыня Ксения встала с лавки — все лежала, горе нянькала — и закрутилось жизнь по-тихому. Боярин говорил уж ровнее, отчетливей. Машка и та перестала носом хлюпать — помогала матери, делила с ней непростую хозяйскую заботу.

Шумской токмо что землю не рыл копытом, как Буян его чернявый. На солнце смотрел, а оно, круглобокое, все не садилось. Будто прилипло на одном месте. Таскался за Дёмкой то в ратный круг, то на кузню, а нетерпения своего так и не унял. Но дождался ночи-то…

Темень пала, он и пошел к Арине. У ворот его люди, проверенные. Стояли схроном, чай, дело-то свое знали.

— Кто там шастает? — тихий, но суровый голос Алёшки Бурого ночную тишь не обременил.

— Я это, Лёх. Молчи и стой, как в рот воды набрал. Шумни, ежели что, — прошептал Андрей.

Алёшка женатик сам-то, но еще не старый. Догадался, поди, куда боярина несет. Хмыкнул в пшеничный ус незаметно, и пропустил Шумского. Тот тихим шагом миновал двор, потоптался под открытым окошком, схватился за край, и сиганул.

Она его ждала… Подлетела, обняла, к широкой груди прижалась. Шумской тиснул ее к себе крепко, покрыл поцелуями горячими любимое личико.

— Ариша, золотая, скучал так, что хучь волком вой, — а сам целует, как шальной и ответить ей не дает.

Да и что ответить? Зачем, когда и так все понятно. Вон они, коленки-то дрожат-подгибаются. Шумской маленько ополоумел, когда почуял тяжесть податливого девичьего тела на руках-то, взметнул ее на себя и к лавке. Арина только ахнула счастливо. Вот уж под нетерпеливой рукой Андрея затрещал ворот нарядного летника, оголилась белая шейка для поцелуев горячих, да сладких.

На шее приметил бусы — подарок свой сердечный. Прятала под нарядным летником, расставаться не хотела. С того и вошел в разум. Арину отпустил, токмо обнял крепко, и усадил рядом с собой на лавку-то. Чуть наново не набросился, когда услыхал ее вздох недовольный. Но сдержался, ить бусы те, как сама Аришка — прятала самое важное под боярским летником, как и чин свой княжеский.

Совесть и любовь пересилили мужское, да нахрапистое. Шумской стал говорить.

— Арина, скажи, любишь ли меня?

Рыжая глаза распахнула, мол, неужто слова нужны? Вот же я, твоя совсем.

— Люблю, сам знаешь. Ты что, Андрюша? — в глаза заглянула, улыбнулась, и ладошку свою малую ему на щеку положила. Шумской в нее носом ткнулся, как щеня, принял ласку нехитрую и душевную.

— Золотая, так сошлось, что оказалась ты боярышней беглой… А вот что бы было, стань ты княжной? Ведь вон какой случай-то вышел, — начал издалека.

— Я? Княжной? — Аришка засмеялась, да так весело, что Андрей почти забыл свои тревожные думки. — Ты шутишь?

— Так ты и боярышней стать не чаяла. Замуж за меня не хотела идти, измучила совсем. Стань ты княжной, ненароком, тоже бы отказала? Ведь неровня.

Аринка снова прыснула.

— Боярин, вот не пойму я тебя. С чего речи такие?

— Золотая, просто ответь, хотела бы быть княжной? Там и наряды красивые и очелья яхонтовые. Власть. Да и жениха нашла бы не в пример мне… Без резаной морды, — Шумской ухмыльнулся горько.

— Ты мне нравишься. Всегда нравился. Еще когда увидала тебя впервой, все думала — как хорошо, что щеки у тебя гладкие. Не люблю я усатых, на жуков похожи, — смеялась, дурёха несмышленая. — А шрам твой… Андрей, вот хочешь не верь, а он тебя краше делает. Что? Что так смотришь?