Чтение онлайн

— Не надо, — сказал Эванс. — Я там был.

Майкл заметил, что у Эванса трясутся руки. На его пальцах засохла кровь — последствия встречи с человеком, вооруженным монтировкой.

— Все очень плохо? — наконец спросил Майкл.

Эванс кивнул.

У Джо было три младших сестры. И классные родители. Майкл отвернулся — он не хотел, чтобы Эванс видел слезы у него в глазах.

— А твоя семья? — спросил Эванс. — Не знаешь, где они? Не хочешь оставить им записку? Сколько тебе лет?

— Папа в Денвере, — ответил Майкл, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Сейчас я вряд ли чем-то могу ему помочь. Дозвониться у меня не получилось, а он пробудет там еще несколько дней. Маму и сестру я не видел уже несколько лет. Мама снова вышла замуж. Они живут на востоке. А мне семнадцать.

— Боже мой, да ты еще ребенок!

— Эй, вы сами попросили меня о помощи.

Эванс поднял руки:

— Я не то имел в виду. Просто думал, ты намного старше. Если бы мне было семнадцать, я бы, наверное, спрятался в кладовке и сосал палец.

Удивительно, но после этих слов Майкл почувствовал себя бодрее. Он положил руку Эвансу на плечо:

— Мы прорвемся. Найдем вашу жену и дочку.

Мейсон не мог уснуть. Он ходил по дому, в темноте, сжимая в руках полупустую бутылку виски. Он был пьян — но облегчения это не принесло. Время радоваться прошло. Давно прошло.

На стенах висели фотографии — хроника его жизни.

Ему семь, он в Диснейленде. Плачет, потому что не дорос до метра сорока и ему нельзя скатиться с «Космической горы».

Пятилетний Мейсон в белой рубашке и галстуке на свадьбе у двоюродной сестры. Он нес кольцо. Кто-то пролил на Мейсона красное вино как раз перед тем, как надо было идти по проходу. И Мейсон снова плакал.

Малыш с ярко-красным носом смеется в ванной. Редкий случай — он не плачет.

Он старшеклассник, с компанией друзей. Том обнимает Мейсона за плечи. После уроков все заехали к Мейсону, и мама сделала сандвичи на всю компанию. Группка счастливых голодных подростков.

Ему семнадцать, он стоит перед своей новой машиной. Ладно, сама машина не особо новая — но ее приобретение не стало от этого менее волнующим. Он копил на нее целый год, подрабатывая в торговом центре. В последний момент мама подкинула еще несколько тысяч долларов — чтобы он купил автомобиль, на котором можно ездить без риска для жизни, а не раритет восьмидесятых годов.

Мейсону четыре года. Папа еще жив. Мама держит Мейсона на руках, на обоих солнечные очки, а Мейсон надел папину бейсболку, которая ему страшно велика. Мама выглядит счастливой; ее распущенные волосы развеваются по ветру. Папа их сфотографировал, а потом они все вместе пошли по пляжу, держась за руки. Был отлив, папа поднял несколько больших камней, и Мейсон увидел, как из-под них бочком убегают маленькие крабики. Потом они ели жареных креветок, и мама смеялась, потому что Мейсон решил, что соус «маринара» — это кетчуп, и полил им картошку фри.

Фотография выскользнула из рук. Мейсон наблюдал, как она, словно в замедленной съемке, летит, падает на пол, и по стеклу проходит трещина, пересекая мамино лицо. Он упал на колени, снял сломанную рамку и трясущимися пальцами отбросил разбитое стекло, достал фотографию и перевернул, чтобы прочитать подпись.

Мейсон осмотрелся, отчаянно ища в комнате что-нибудь, за что можно зацепиться взглядом. И наткнулся на собственное отражение в темном плоском экране.

Телевизор больше не ловил сигнал.

Около двух часов отключились все каналы. Не было предупреждения. Не было экстренного вещания. Никаких сообщений о том, что это проверка, всего лишь проверка. Все отключилось, и экран залила чернота.

Интернет тоже не работал.

Проверять мобильный Мейсон даже не стал.

Прежде чем телевизор отключился, из него лился поток вопросов. Ведущие новостей призывали зрителей сохранять спокойствие, а сами тревожно косились за экран. Не выходите из дома. Заприте двери. Если вы чувствуете, что не можете оставаться в одиночестве или что вам грозит опасность, свяжитесь с местным отделением полиции, и вам предоставят список доступных мест, где вы будете в безопасности.

Сохраняйте спокойствие.

Вертолеты кружили по небу, снимая на камеру массовые беспорядки в больших городах вроде Нью-Йорка и Чикаго. Люди по всему миру вели себя непредсказуемо, даже в тех местах, которые не были затронуты землетрясением. Не паникуйте. Лос-Анджелеса больше не было. Все электронные средства связи отказали. Никто не мог подсчитать точный размер ущерба. Из Сиэтла и Портленда пришло несколько репортажей. Города лежали в руинах. Число жертв никто не мог подсчитать.

Не паникуйте.

Что-то случилось с жителями США и всего остального мира. Люди сходили с ума. Набрасывались друг на друга. Взрывали школы и правительственные здания. Поджигали дома. То и дело приходили сообщения о расстрелах в ресторанах и больницах. На игровых площадках и в детских садах охотились на малышей. На людей внезапно нападали и незнакомцы, и родные и близкие. Сколько Мейсон ни пил, боль в плече не утихала. Несколько раз он становился перед зеркалом в ванной и отводил руку, насколько мог. Шевелил пальцами и присматривался к синякам и ссадинам. Мейсон даже подумал, не вернуться ли в больницу, — однако он не был уверен, сможет ли хотя бы выйти за дверь. Он подумал о маме: она так и лежит в палате интенсивной терапии, мертвая и всеми забытая. Сколько длится трупное окоченение? Может, ее тело уже размякло и медленно разлагается, клеточные структуры разрушаются, и нет никого, кто мог бы отнести ее в морг? Может статься, ее никогда не похоронят; могилой для нее станет больничная койка. Она превратится в мумию? Или сгниет?

Надо вернуться и забрать ее. В гараже есть лопата; он мог бы похоронить маму в саду. Возможно, там не такая торжественная обстановка, как на кладбище, но у него не было выбора. Впрочем, он вряд ли сможет еще раз посмотреть на мертвую маму. Что, если тело уже распухло? А что, если он ошибся и она еще была жива? Вдруг она умирает лишь сейчас и зовет Мейсона, а он сидит здесь и в одиночку допивает последнюю бутылку купленного ею виски? Нет, вернуться он не может. Надо просто перестать думать. Бесчувствие не прошло — напротив, оно сделалось отчетливее. Когда смотрел на фотографии, он не испытал никаких эмоций, хотя и знал, что должен что-то испытать. Хотя бы загрустить.

Но он не загрустил.

Он ничего не чувствовал.

Виски не помог.

Где-то в дальнем уголке сознания нажали на кнопку — и все, что его волновало, словно растворилось. Он сломался.

Так лучше — по крайней мере, именно это он себе говорил. Волнение ни к чему не привело бы. У него бы просто не выдержало сердце. Возможно, он скрючился бы на полу у себя в комнате и рыдал, как ребенок, если бы не это оцепенение. Поэтому он все еще мог действовать — или сможет действовать завтра утром, когда протрезвеет.