Чтение онлайн

Как и всегда в нашей групповой работе, тему, заявленную той или иной участницей, выбирает группа. Группа была довольно большой – человек 15. Норину работу выбрали 10 из 15. Отозвалось. Когда я предлагаю группе выбирать, кто сейчас будет работать, я всегда подчеркиваю, что мы выбираем не человека, а тему, «работа с которой сейчас важна больше, чем с другими темами». И такой дружный – ну просто бегом – выбор говорит о том, что нечто кажется знакомым и важным. И наконец мы оказались в таком месте, где про это можно говорить, и никто не оценит наше беспокойство как слишком мелкое, нестоящее. И никто не посоветует «быть выше» чего бы то ни было и не обращать внимания на «мелочи жизни».

У Норы хватило смелости исследовать собственную эмоциональную реакцию, а группа радостно воспользовалась случаем, когда взрослая, достойная, уж явно не мелкая, явно не живущая только бытовыми интересами женщина заговорила об этом как о проблеме. И мы отправились туда, где Нору посещает это чувство, – к ней домой. Мы построили быстро и условно – как обычно, из наших универсальных стульев – прихожую, вход в ее дом. Мы обозначили место и признаки того самого «бардака». И только Нора открыла дверь своим ключом, возвращаясь с тяжелой работы, вышеупомянутый бардак тут же о себе и заявил. «Что ты видишь?» – спрашиваю я. «Ой, я вижу все, что вижу каждый вечер. Я вижу кучу обуви в прихожей. Сняли – бросили, сняли – бросили». Ага, кто мог бы быть кучей обуви? Выбирается исполнительница: Нора, поменяйся ролями с этой Кучей обуви. И говорит Норе Куча: «А я здесь всегда, а ты меня никогда не разгребешь, а я все больше и больше, и плевать, мне вообще нет до тебя никакого дела: хочешь – перешагивай, хочешь – разбирай меня, но я же завтра возникну опять». Хорошо, что ты видишь еще? «Я вижу мойку, полную грязной посуды». Кто мог бы быть грудой грязной посуды, кто мог бы быть мойкой? Нора в роли Мойки, Полной Грязной Посуды, говорит следующее: «Я возникаю, когда тебя здесь нет, я – сообщение тебе: «Мы поели, а ты прибирай, а мы не будем делать это сами, нам незачем, у нас другие интересы в жизни, а ты мать, ты давай и расхлебывай».

Снова обмен ролями, мы – Нора, я и группа – слушаем сообщения от двух «элементов бардака». На реалистическое бытописание не претендуем, да оно нам и не интересно. Зато как много знакомого каждой женщине, ведущей дом: набросанное что-то из одежды, висящее на совершенно не положенных местах; кухонный стол, заваленный всякими причиндалами, не имеющими никакого отношения к кухне… Даже жена генерал-губернатора Австралии прекрасно знала, что «самое худшее в домашней работе то, что все, что вы делаете, пачкается, выбрасывается или съедается в течение суток». Тема хаоса, противостояния грозным силам энтропии порой прячется за работами «про бардак». Но не в этот раз. В общем, уже кое-что ясно, раз прозвучала у второго персонажа подряд эта фраза: «А ты мать, ты и убирай». Конечно же, это голоса не беспорядка как такового, а того, что стоит за этим беспорядком. Поскольку я имела дело с очень умной женщиной, я спросила у Норы прямо: «Нора, кто это?» «Ясное дело, кто, – ответила она, – сын и дочь».

Не буду сейчас рассказывать весь последующий ход работы, которая, конечно, была про отношения с взрослыми детьми. Они не подростки, а по-настоящему, совсем взрослые; могут приходить когда угодно и уходить к кому угодно. И достойные молодые люди – из тех, про которых говорят: «О таких детях можно только мечтать». Они тоже много работают, отнюдь не бездельники и не паразиты, и в этом доме есть вся сложная «начинка» семьи, состоящей из мамы и двух взрослых детей: любовь, раздражение, постоянное решение вопроса с границами, конкуренция между братом и сестрой. Все как и положено.

Но есть еще одна болезненная проблема. Нора была очень хорошей матерью. Нора воспитала своих детей замечательно. И она находится на пороге той ситуации, когда перестанет быть главным образом, прежде всего матерью. И уже можно на равных поделить с детьми хлопоты по ведению хозяйства, но тогда надо признать, что в семье Норы все взрослые – и это другие отношения. В каком-то смысле другая семья, которая нужна им гораздо меньше; другие права и обязанности; ничего похожего в жизни еще не было. Немножко страшно, хотя и естественно. Ситуация с определением взаимных ролей и так уже затянулась, дети совсем большие – 20 и 22. Пора менять «контракт», старые рамки уже никого не устраивают, но… Но Нора может и остаться матерью и продолжать подбирать, подтирать, подскребать, вмешиваться, советовать, руководить. Тогда неизбежно ощущение, что ее используют – и соответствующая реакция.

Вот какое важное, совершенно не пустяковое, где-то даже грозное по своей важности решение. Кто мы сейчас друг другу? Мы по-прежнему мамочка и деточки или мы уже кто-то еще? А если мы другие, то как это делается, каковы правила этих отношений? Что мы должны изменить в том, как общаемся? Какие сообщения мы друг другу оставляем, если это так? Мы же понимаем, что разбросанные вещи – это что-то вроде письма маме. И когда мама, скрежеща зубами, усталая, гневная, собирает разбросанные вещи, это тоже сообщение: «В ответ на Ваш запрос…». И пошло, и поехало… В атмосфере привычной семейной разборки как-то недосуг задуматься о том, что за «письмо» лежало под кучей обуви в прихожей, о чем на самом деле грохотали тарелки в мойке. Может быть, думать об этом настолько тяжело, что безопаснее просто сердиться и обижаться.

Мы закончили работу Норы разговором, «письмами» детям. В группе было довольно много взрослых женщин, и не обязательно имеющих детей. Тем не менее письмо получилось совместным – хотя окончательная редакция была, конечно, авторской, Нориной. Это ее жизнь, хотя группа была очень важна в этом исследовании. И вовсе не по признаку совпадения житейского опыта: у меня, мол, тоже дочь чашки за собой не моет. И не в чашках дело, и даже не в возрасте или семейном положении. Надо заметить, что групповая работа отменяет – конечно, на время – все общепринятые «важности»: считается, что наличие или отсутствие детей – это признак признаков, самое-самое, тот специфический опыт, который делает одних женщин похожими друг на друга, а других… тоже похожими друг на друга. Так вот, может быть и иначе. Более того, когда это иначе – насколько легче дышится и тем, и другим! «Детным» и бездетным, замужним и разведенным, «карьерным» и не очень… Если вернуться к теме Нориной работы, то мы ведь помним и себя подростками, мы помним, как наши матушки в пятнадцати или семнадцатилетнем нашем возрасте писали пальцем «вытри пыль» на запыленной поверхности или демонстративно клали наш не очень свежий лифчик на письменный стол. И тоже хотели нам что-то сказать. И тоже не сказали. Как мы на них злились, как скрежетали зубами, как остро чувствовали, что здесь что-то не то! И как прочно усвоили сам способ непрямого, неоткровенного, через «пустяки» оформленного диалога о самых важных в жизни вещах… Разный опыт участниц, – когда сняты поверхностные, внешние различия и общепринятые деления на «женские касты», – один из самых сильных ресурсов группы, ее золотой запас. Он помогает пробиться сквозь уровень всем знакомой «бытовухи» к тому, что за ним.

Нет пустяков: за каждым подгоревшим пирогом, за каждым безнадежно испорченным ногтем, за каждым пыльным углом и за многими другими «пустяками» что-то стоит, и это что-то хочет с нами поговорить, но часто у нас не хватает времени или отваги посмотреть на него прямо. Может быть, потому, что оно слишком серьезно, грозит подорвать самые основы нашего мира. Норина работа оказалась «про отношения», но я могу вспомнить с десяток работ других женщин, в которых тема пресловутой уборки, «кучи хлама» выводила на совершенно другие проблемы. И тоже важные. Отношения с Хаосом – это вам не реклама чистящего средства «Комет-гель». Смысл собственного существования, внутренний бунт против вечного «должна-должна-должна», особые счеты с темой «грязи»…

По работам, начинавшимся с таких понятных каждой женщине ситуаций, есть что вспомнить – можно было бы составить отдельную антологию с эпиграфом из «Твин Пикс»: «Совы не то, чем они кажутся». Может быть, дело здесь в том, что большинство из нас не научены выражать как раз важные чувства. Вместо этого мы научены – нашими же мамами, бабушками – переадресовывать эти чувства какой-нибудь понятной, бытовой, пустяковой теме, событию, предмету. И тогда мы можем вспыхнуть, прицепиться к мелочи и выдать непонятную «свечку», и устыдиться ее. А через какое-то время сказать: «Ну надо же, из-за каких пустяков я переживаю», – и опять забыть, не думать и не обращать внимания, пока что-то очень важное и серьезное в нашей жизни не постучится к нам опять, надев, как волк в «Красной Шапочке», игривый чепчик, какую-то маскировочную, пустячную обертку. Может быть, для того, чтобы мы все-таки остановились, задумались и посмотрели в желтые и страшные глаза волка?

Встречаться с волком безопаснее не в одиночку – я думаю, что Красная Шапочка со мной согласилась бы. Работать с таким материалом легче в группе: естественное смущение от такой «мелочности», «пустячности» предмета, которое мы всегда испытываем, когда нас слишком сильно огорчит облупленный ноготь или куча посуды в мойке, – мгновенно тает, когда оказывается, что и у других женщин тоже так. Они готовы бесстрашно отправиться с нами в путешествие, в исследовательскую экспедицию, задача которой велика и серьезна – провести независимое расследование и выяснить, что же все-таки таится за бурной реакцией на пустяк, где же волк? И нельзя ли с этим волком познакомиться, подружиться, приручить?

Когда же мы поддаемся на уговоры своих близких: «Ну что ж ты, глупенькая, из-за такого пустяка расстраиваешься?», «Да что ты, мама, опять об одном и том же, да уберу я, уберу!» – мы позволяем сказать себе: «Да, это пустяк, пустяк, стыдно и мелочно из-за этого расстраиваться» – и не слышим того тревожного звона, того сигнала, который подает нам наша собственная сильная реакция. Мы обесцениваем ее и соглашаемся с кем-то. Часто это люди настолько для нас значимые, что мы не будем разбираться, не будем выяснять, что за этим. Мы дружно объявим это пустяком и сойдемся на том, что мама устала и поэтому реагирует так на чепуху, или на том, что она (жена, подруга) ну прямо как девочка, от такой ерунды расстраивается, купим новое. В очень скором времени будет нас ожидать следующая похожая ситуация. Кстати, маленькая девочка на нашем месте все-таки спросила бы: «Бабушка, бабушка, почему у тебя такие большие зубки?»