Чтение онлайн

– Ну, за все, – пожал плечами он. – За права, страховку, техосмотр и все такое.

Я уставился на него в немом восхищении, а он тем временем нагло парковался прямо под знаком «остановка запрещена», едва не задев бампером двух вооруженных автоматами гаишников, постоянно дежуривших у главка.

– У тебя нет прав? – наконец смог вымолвить я.

– Да ничего у меня нет. Прописки, страховки… Карты этой, как ее? А, миграционной. Ни-че-го нет. Полтинник давай, земеля, мне сваливать отсюда надо, – после небольшой паузы попросил он, с интересом разглядывая вывеску «ГУВД» за моей спиной.

Я быстро отсчитал ему пять мятых десяток и вышел из машины. «Копейка» тут же рванула вперед, потом, не снижая скорости, развернулась через две сплошные полосы Суворовского проспекта и с визгом подкатила к голосовавшей на противоположной стороне парочке.

Я взглянул на гаишников. Они даже голов не повернули в ту сторону.

Огромная парадная дверь главка, как всегда, поддалась мне лишь со второй попытки – толкая ручку первый раз, я заставил дверь лишь слегка дрогнуть, зато потом, вспомнив прошлые упражнения, как следует рванул медную ручку на себя и неожиданно принял в свои объятия сразу нескольких девушек. Девушки, похоже, давно и безуспешно толкали дверь с той стороны, поэтому ко мне на грудь падали с довольно чувствительным ускорением. После полагающегося в такой ситуации визга и последующих кокетливых смешков, выяснилось, что этот чудесный выводок представляет собой глянцевую прессу Петербурга, которую Петюня тоже решил вдруг пригласить на оздоровительную процедуру избавления журналистов от навязчивых и ошибочных стереотипов. Девушки объяснили, что ждать надо на улице, и я послушно встал там, прислонившись к шершавой стенке здания управления и сонно щурясь по сторонам.

Сам Петюня минуту спустя объявился в автобусе, подъехавшем прямо к парадному входу здания. Высунувшись в окно, пресс-секретарь выкрикнул что-то очень бодрое, сделал нам ручкой и пригласил в машину. В автобусе уже сидело несколько телевизионных бригад, причем операторы, все как один, спали в задней части салона, нежно обняв свои драгоценные камеры и кофры с аксессуарами.

Репортеры заняли середину салона и галдели совершенно развязно, как дети на экскурсии, обмениваясь шуточками в адрес неизвестных мне персонажей или комментариями к событиям, о которых я ничего не знал.

Среди этой разнузданной толпы выделялась молчаливая худощавая девушка в темной куртке с поднятым капюшоном. Она сидела одна, и возле нее было свободное место. Разумеется, я туда уселся, но, едва я это сделал, она повернула ко мне неожиданно сердитое лицо, и я узнал Ленку.

– Зарубин, тебе что, больше негде разместить свою толстую задницу? – сказала она мне вместо «здравствуйте», и я сразу встал, чтобы пересесть. Увы, к тому времени накурились на улице гламурные девицы и, ввалившись в салон, заняли все видимые мне свободные места.

Я еще довольно долго стоял, выискивая себе другое местечко, пока автобус не тронулся и Петюня, кисло улыбаясь, не сказал мне:

– Иван Леопольдович, пожалуйста, не нарушайте правила дорожного движения. Сядьте. А то стукнетесь головой и напишете потом у себя очередную кляузу на ГУВД.

Я сел, и Ленка тут же разочарованно отвернулась к окну. Потом она на минутку обернулась:

– Знаешь, Вань, ты мне очень Пушкина напоминаешь.

Я поднял брови и потрясенно выдохнул:

– Э-э, экстерьером, что ли?

– Да нет. Просто тоже пристрелить тебя хочется, – объяснила Ленка и возвратилась к созерцанию своего мокрого окна.

Я сделал глубокий вдох и потом начал медленно выдыхать воздух через нос, отсчитывая секунды. На счете девять я решил Ленке не отвечать и тоже демонстративно отвернулся от нее.

Несмотря на утро, к тому же весьма раннее, по меркам журналистской братии, разговоры в салоне как всегда сместились к вечной теме халявной выпивки.

– Если тебе предложили выпить, а ты отказался, то, сколько потом ни пей, ты все равно выпьешь на один раз меньше… – услышал я тоненький голосок сзади и даже обернулся, чтобы разглядеть этого доморощенного философа.

Философствовал известный в Питере бутербродный журналист Пашка Виноградов, внештатный сотрудник питерского представительства какой-то европейской экологической организации и штатный сотрудник тухлой газетенки «Петербургское качество», живущей банальным вымогательством рекламы у местных коммерсантов. Коммерсанты послушно давали совершенно немыслимые деньги в гнилую малотиражную газетку, потому что в противном случае их ждали согласованные с местными службами СЭС инспекции городских чиновников. Это был очень простой и доходный бизнес, но деньги доставались исключительно главному редактору, а журналисты там работали без зарплаты, как чиновники в петровской России – на самокормлении. Поэтому писать Виноградов не умел, здесь Бог его обидел и поступил совершенно правильно. Зато Пашка умел очень грамотно и обстоятельно осваивать все городские мероприятия с фуршетами. Наличие Виноградова в журналистском пуле со стопроцентной вероятностью означало, что мероприятие оплачено богатыми спонсорами и обязательно закончится прикормом шакалов ротационных машин ресторанными деликатесами и вручением как бы ни к чему не обязывающих подарков.

У окна, рядом с Виноградовым, сидел Андрей Иванов и, понимающе подмигивая окружающим, подначивал своего туповатого собеседника на дальнейшие публичные откровения:

– А вот скажи, Паш, ты, когда тухлую котлету в ресторане унюхаешь, ты ее ешь, официанту в морду кидаешь или взятку берешь? А, может, тут ты принципиальный становишься, зарплату отрабатываешь и немедленно в СЭС звонишь, крысам своим лабораторным?

Паша негодующе вскидывал на Андрея свои круглые, тесно посаженные свинячьи глазки, всплескивал пухленькими ручками и отвечал:

– Андрюшенька, чем меньше зарплата, тем сильнее она тянет тебя на дно. Взятки – это лишь сотая доля того, что нам с тобой недоплачивают капиталисты. Так что запомни на всю жизнь – если тебе вдруг дали в левую руку, срочно подставь правую. А тухлую котлету, я, конечно, сам не съем. Если мы с персоналом договорились и я получаю компенсацию на месте, то эту котлету я в специальный пакетик аккуратно заворачиваю и уношу. Рядом ведь обязательно найдется другое бистро или ресторан. Андрюшенька, если все правильно сделать, на одной тухлой котлетке можно такой бизнес соорудить, Абрамовичу и не снилось!

Лично меня откровения Виноградова ничуть не веселили – напротив, заслышав его мерзкий голосок, закипала во мне где-то возле самых печенок ярость благородная и появлялось желание бить этого урода ногами, потому что руками трогать его тупую сальную физиономию было противно.

Но коллеги вокруг неудержимо веселились, встречая каждую реплику этой крысы, этого откровенного торговца профессией громким смехом или даже аплодисментами. Молодые совсем ребята, они еще не понимают, что ровно такие же крысы уже засели совсем рядом с ними, в руководящих креслах генеральных директоров и председателей, и очень скоро проявят себя точно такими же речами, а главное, аналогичными действиями – пусть несколько крупнее по масштабам, зато идентичными по смыслу.

Я уныло смотрел в окно на залитые вечным дождем питерские улицы и думал о том, какая же это поразительная и унизительная ситуация – когда честные и умные обязаны исполнять команды продажных и тупых. Впрочем, очень может быть, что это есть главный закон природы. Если это так, то нам, конечно, всем кирдык – комета уже летит на Землю, и ничто ее не остановит.

Тут как раз мое автобусное путешествие закончилось, и Петюня погнал нас всех наружу, к стеклянному подъезду огромного офисного здания, совсем недавно построенного, судя по шеренгам строительной техники на тротуаре и запахам краски внутри.

В блестящем от ярких неоновых ламп и полированного гранита холле нас встречала шеренга девушек модельной внешности, одетых в одинаковые белые блузки и черные мини-юбки. Каждая девушка держала в руках несколько пакетиков с вензелем в виде огромной буквы «А». Пакетики всучивались входящим журналистам, строго по одному в одни руки, но, когда я, следом за толпой коллег, прошел в следующий зал, первое, что я увидел, это был озабоченный донельзя Виноградов сразу с тремя пакетами в руках, которые он теперь лихорадочно пытался впихнуть друг в друга.

– Нельзя впихнуть невпихуемое, Паша, – укоризненно заметил какой-то оператор, пробегая мимо с уже включенной камерой на плече, но Виноградов даже не обернулся, занятый сейчас самым важным делом на свете.

В следующем зале, где, собственно, и должно было пройти мероприятие, нас встретил мягкий полумрак стандартного крупного офисного центра, нарушаемый резкими лучами софитов телевизионных бригад, уже оккупировавших большую часть этой еще не исследованной журналистами территории.

В самом светлом пятне в центре зала стоял невысокий усатый мужичок в форме полковника милиции, а вокруг расположилось десятка два кабинок, в которых сидели женщины совсем не модельной внешности, озабоченно переговаривающиеся с десятками невидимых собеседников.

Усатый полковник поднял руку, привлекая внимание к себе, и, надсаживаясь, закричал, перебивая мерный гул зала:

– Добрый день, уважаемые журналисты! Я, Александр Мокроусов, начальник службы «02», рад приветствовать вас в новом помещении службы. Надеюсь, теперь все проблемы со службой «02», упоминаемые в ваших публикациях, исчезнут навсегда. Вы сами видите, в каких замечательных условиях теперь работают наши сотрудники. Хочу сразу поблагодарить нашего партнера, фирму «Акран», которая любезно обеспечила нас всем необходимым.

Из тени за спиной полковника тут же вышел на свет высокий худощавый мужик в деловом костюме и сделал нам всем ручкой, уделяя особое внимание телекамерам. Мужик получил микрофон из рук подбежавшей черно-белой модели и открыл было рот, но я, сам удивляясь внезапному порыву, успел опередить его намерения и крикнул:

– Вопрос! Почему городская администрация не финансирует службу «02» – ведь в казне полно денег? Почему ГУВД вынуждено клянчить деньги у частных лиц и что эти лица получают взамен?

Мужик в деловом костюме тотчас отступил в тень, как будто его тут и не было.

Полковник с минуту нервно озирался вокруг себя, но, видимо, желающих отвечать не нашлось, и он протяжно вздохнул в микрофон.

К тому времени все пространство вокруг него было занято журналистами, руки у большей часть которых были заняты белыми пакетами с вензелем «А». Кроме меня, отказались от подачек лишь трое коллег, двоих из которых я знал лично – Андрюха да Ленка.

Полковник еще раз протяжно вздохнул, и тут, расталкивая толпу журналистов, показался Петюня. Он забрал микрофон у полковника и, бледно улыбнувшись, сказал, глядя на меня с нескрываемой ненавистью:

– Фирма «Акран» возместит свои расходы из городского бюджета в следующем году. ГУВД не делает этой фирме никаких преференций. Мы просто благодарны ей за создание благоприятных условий для работы службы «02», которую вы же, журналисты, зачастую необоснованно ругаете.

К Петюне шагнул опомнившийся полковник и забрал у него микрофон:

– Зато сейчас у нас все в порядке, и мы получаем десятки благодарностей от горожан за своевременную реакцию на происшествия. Вот перед вами табло, на котором видна максимальная задержка на любой телефонный звонок в нашу службу, – торжественно указал он.

На табло при этом красовались три цифры «0,15», что должно было, по-видимому, символизировать пятнадцатисекундную задержку.

Журналисты недоверчиво хмыкнули, на что полковник всерьез достал увесистую пачку бумаги и начал зачитывать какие-то фантастические тексты якобы от имени тех самых благодарных горожан.

Я протолкнулся к полковнику поближе и, показав ему свой потертый мобильный телефон, набрал «02». Потом я прислушался к ответу – там раздавались длинные гудки.

– Еще вопросы есть? – нервно спросил Петюня, стараясь не смотреть в мою сторону.

– Какова статистика преступлений в нашем городе? – задала идиотский вопрос девушка из сервильной городской газеты «Петербургские ведомости». Вообще-то эта статистика лежит в открытом доступе на тысячах сайтов в Сети, и для того, чтобы узнать ее, вовсе не надо лично беседовать с милицейским начальством.

Петюня очень обрадовался такому вопросу, достал из папки заготовленный листочек и передал его полковнику. Полковник тоже расцвел, приободрился и начал зачитывать собравшимся сводную таблицу происшествий за прошлый год, давным-давно опубликованную в том числе и в «Ведомостях».

Девушка из официозной газеты с ужасно озабоченным видом черкала маркером в блокноте после каждой фразы полковника и иногда, быстро оглядываясь на телекамеры, поправляла прическу.

Тем временем я слушал гудки в своем телефоне. Прошло уже семь минут, но на табло службы «02» по-прежнему красовались неизменные пятнадцать секунд задержки. Когда я собрался было нарушить идиллию ментального соития обеих ветвей официоза, из толпы журналистов раздался неожиданно резкий возглас Ленки:

– Уважаемый Александр Иванович! Я набрала номер вашей службы и вот уже шесть минут выслушиваю длинные гудки. За это время ваша сводная таблица происшествий может здорово измениться. В чем дело?

Полковник сделал вид, что не услышал вопроса, а официозная девка откровенно подыграла ему, тут же переспросив пару каких-то идиотских чисел.

Тогда рот открыл я, но мой выкрик потонул в общем выдохе еще десятка глоток:

– Мы сделали то же самое, и нам не отвечают!

Не услышать такой вопль было уже невозможно.

Полковник растерянно опустил руки с бумажками и обернулся назад, в поисках долговязого коммерческого партнера. Партнер отчего-то не торопился снова выходить на свет, но тут, похоже, ему натурально всадили увесистый пинок под зад, и он буквально вылетел к журналистам, едва не растянувшись на скользком гранитном полу.

Петюня тут же протянул ему микрофон, и долговязый послушно взял его, глядя на нас нервно моргающими вороватыми глазками:

– Уважаемые друзья! Научно-технический прогресс – это не простое сложение инновационных технологий современной науки с финансовыми возможностями рынка. Это сложный комплексный процесс…

Тут в зале раздался нервный смех, и я узнал Андрюху:

– Лично у меня в трубке уже двенадцать минут, как ваш комплексный процесс ни хрена не работает! Мне так и написать потом?

Долговязый совсем увял и, виновато потупив глазки, тихо произнес:

– Дело в том, что наша система еще проходит тестовые испытания.

– В смысле, в реальности она вообще не подключена? – спросил я, не веря своим ушам.

– Увы. К сожалению, мы отключили старый офис, а к новому еще не подведен полноценный кабель. Там требуются согласования с федеральными службами, а они очень медленно решают вопросы. Поэтому есть некоторые сложности…

Я вспомнил, что про какой-то странный переезд технических милицейских служб мне прошлой зимой рассказывал Васильев.

– Я правильно понял, что речь идет о периоде длиной как минимум в восемь месяцев? – выкрикнул я, сам поражаясь своему открытию.

Долговязый только кивнул и тут же убрался в спасительную тень, отдав микрофон Петюне.

– Что?! – заорали догадливые коллеги. – Служба «02» в Петербурге на самом деле почти год просто не работает?!

Поднялся страшный гвалт, и Петюня сделал было мужественную попытку притушить страсти:

– Коллеги, не надо поддаваться на провокации отдельных граждан. Кроме службы «02», в городе ведь есть дежурные телефоны РУВД в каждом районе. Там все нормально работает. А с «02» у нас временная проблема, к зиме мы ее точно решим.

Пока все орали друг на друга, я подошел к ближайшей кабинке и нагло наклонился к самым наушникам сидевшей там женщины.

«Нет, вы не поняли, – услышал я спокойный мужской голос. – Мне нужен такой магазин, чтобы линолеум за ту же цену еще и сами настилали. Есть у вас такие адреса?»

«Сейчас поищу, минутку», – ответила женщина в кабинке и принялась щелкать компьютерной мышкой, глядя на свой монитор в поисках ответа.

При этом на операторе была надета милицейская форма, а на плечах красовались погоны прапорщика.

Мне показалось, что я схожу с ума, а вся эта пресс-конференция, операционный зал, представитель фирмы «Акран» – все это банальный розыгрыш. Сейчас выйдет конферансье и сообщит, что нас снимала скрытая камера.

– Уважаемые журналисты! – раздался резкий властный голос, усиленный местной системой громкоговорителей. – Сейчас в главном холле нашего офиса состоится небольшой фуршет, на котором вы сможете задать все остальные вопросы представителям фирмы «Акран». По окончании фуршета самым позитивным журналистам будут вручены скромные, но ценные подарки. Итак, проходим в главный холл! Не задерживаемся в операционном зале, не задерживаемся!

Стадо журналистов с озабоченным блеянием неожиданно послушно потащилось за высокой офисной женщиной с радиомикрофоном в руках. Рядом с нею я увидел Пашку Виноградова, который в угодливом полупоклоне одной рукой отстраненно обнимал свою собеседницу, а второй уже с откровенной натугой волочил по полу немыслимых размеров сумку, из которой торчали десятки пакетов, все с вензелями «А» на пластиковых ручках.

Чтобы выйти из этого здания, мне тоже обязательно пришлось бы пройти через главный холл, и это обстоятельство делало меня невольным соучастником наблюдаемого сейчас акта проституции.

Поэтому я стоял, тупо глядя в спины вдруг необычайно засуетившихся коллег, не понимая, что мне следует сейчас предпринять, чтобы обозначить свое несогласие с этаким блядством, но ничего, кроме идиотской идеи сорвать погоны с ближайшей милицейской тетки, засевшей в кабинке от имени городской службы «02», в голову мне не приходило.

Тут я почувствовал увесистый толчок в задницу и злобно обернулся, готовый убить на месте неуклюжего коллегу. Но передо мной стоял улыбающийся Иванов и, ехидно скалясь, интересовался:

– А ты чего это сегодня без пакетика?

У Андрюхи никаких пакетов руках также не было, и я вдруг почувствовал к нему совершенно искреннюю симпатию, не обусловленную ничем, кроме гордости за не вымирающую, несмотря ни на что, популяцию порядочных коллег.

– Мне пакеты не нужны. Блевануть я и на пол могу, – сообщил я ему, криво улыбаясь в ответ. – Мне и так сейчас выдадут ценный приз за самый позитивный вопрос.

Он понимающе хмыкнул, и мы пошли вместе на выход, не считая нужным даже обсуждать последние события.

Иванова перед входом дожидалась редакционная машина («Вечерний подхалим» мог себе позволить развозку персонала), и он показал мне на нее, предложив подбросить хотя бы до метро, но это одолжение мне показалось излишним.

Пожимая на прощание мне руку, Андрей неожиданно спросил:

– Говорят, ты недавно грандиозный дебош учинил, в борделе на Антоненко? Рассказывают, приехал туда на лошади и прямо на ней на третий этаж вломился, в будуары…

– Кто рассказывает?

Он пожал плечами и оглянулся, как бы в поисках источника информации:

– Ну, Ленка сегодня говорила. Вроде ты там на пару с Мартой зажигал. На лошади в бордель – это круто, уважаю!

Я равнодушно пожал ему руку в ответ и буркнул:

– Это была не лошадь. Они все перепутали. Я приехал туда верхом на телеведущей от партии «Единая Россия».

Он прыснул и хотел было еще что-то сказать, но я отвернулся и пошел прочь по улице, полной каких-то неуклюжих, неспешных и неповоротливых прохожих, которых было легче перепрыгнуть, чем обойти.

Вымеряя шагами очередной квартал, я додумался посмотреть на часы и увидел там одиннадцать часов. Вспомнив про приглашение в ГСУ на Лиговку, я собрался было звонить следователю, предупреждать о неминуемом опоздании, но потом передумал. Подождет, никуда не денется.

Так оно и вышло. Начальник второго отдела Главного следственного управления советник юстиции Олег Коломин ожидал меня в своем просторном кабинете целых двадцать минут, как с негодованием сообщила мне его коротконогая, но довольно миловидная секретарша. Сначала, правда, она вообще не хотела верить мне и моей журналистской аккредитации, удивленно таращась то на мою черную физиономию, то на фотографию в карте, а потом еще засунулась в кабинет к своему боссу и минут пять шептала там что-то невнятное.

Впрочем, разговор с советником у нас не заладился вовсе не из-за моего возмутительного опоздания и не из-за моей обрыдлой чернокожести. Просто Олег Васильевич начал беседу с вопросов, от которых я едва не сел мимо стула:

– Гражданин Зарубин? Так, будьте любезны, сообщите нам, на каком основании вы опрашиваете граждан, подавших в прокуратуру заявления о пропаже своих близких? Может быть, у вас есть разрешение на проведение оперативно-розыскной деятельности? Покажите его нам!

Мимо стула я все-таки не сел, но, угнездившись, решил держаться за него покрепче, чтобы не упасть. Как оказалось, это было нелишним.

– Что вы молчите, гражданин Зарубин? В газетке своей вы молчать не думаете, пишете разную херню, про какие-то похищения сочиняете! К нам вот из Москвы обращаются, из министерства уважаемые люди вынуждены отвлекаться от работы! Что это такое, я вас спрашиваю?!

Олег Васильевич, пожилой и безнадежно лысый крепыш в синем форменном мундире, завелся совершенно искренне и даже начал хлопать ладонью по столу в такт своим воспитательным сентенциям:

– Будоражите город и думаете, вам это с рук сойдет? Да мы прямо сейчас уголовное дело возбудим, за клевету, за незаконное предпринимательство, за экстремизм наконец! Вы что, думаете, у нас на вас управы нет? Прошли те времена! Управимся, не сомневайтесь!

Я бы, конечно, по доброй воле выслушивать подобные нотации не стал, но одна фраза в яростном потоке обвинений насторожила меня, и я молчал, терпеливо дожидаясь момента, когда можно будет вставить свое словечко.

Когда советник юстиции на секунду заткнулся, переводя дух, я спросил его:

– Вы сказали, что я сочиняю статьи про какие-то похищения. Я правильно вас понимаю, что вы до сих пор не возбудили уголовные дела по фактам обращений потерпевших? То есть третий месяц футболите законопослушных граждан?

Олег Васильевич не ожидал подобной реплики. По его ощущениям, я явно должен был уже находиться где-то в колонии под Магаданом, в лучшем случае, в зале суда молить о прощении непреклонного государственного обвинителя. Но на самом деле этот старый хрыч совершенно меня не напугал – он показался мне глупым, а потому неопасным.

С минуту советник смотрел на меня стеклянными глазами, и я повторил вопрос, чтобы ему стало полегче. Когда смысл дошел до его заплесневелого мозга, Олег Васильевич вдруг как-то скукожился, уменьшившись в размерах едва ли не наполовину, и совсем другим, ровным официальным тоном ответил:

– Мы ни в чем не нарушили закон. Просто пока, я подчеркиваю – «пока» – следствие не усматривает признаков похищения или иных преступлений в отношении родственников заявителей.

– Я полагаю, что у руководства Генеральной прокуратуры в Москве найдется время подробно рассказать вашим сотрудникам, какие инструкции и законы они нарушили, необоснованно отказывая в возбуждении уголовных дел, – торжественно сказал я, фальшиво улыбаясь. Потом я встал и направился к выходу – понятно ведь было, что ничего интересного мне тут не расскажут.

– Куда вы, – всполошился советник. – Я вас еще не отпускал! Что вы там говорите про Генеральную? Вы что, и туда успели написать?

Я повернулся к нему вполоборота и ответил, зловеще прищурив левый глаз:

– Вам позвонят уважаемые люди. Крепитесь, – и вышел, постаравшись хлопнуть дверью с максимальным шумовым эффектом. Увы, дверь была правильная, с гидроприводом, поэтому закрылась она тихо и плавно, как после ухода образцово-показательного клерка.

На самом деле советник правильную мысль подал, подумалось мне. Надо писать жалобу в Генеральную прокуратуру. Здесь, в Питере, без увесистого пинка из федерального центра никто работать не будет.

Когда я добрался до родной редакции, было всего двенадцать часов, и я подумал, что этот проклятый день никогда уже не кончится.

Впрочем, редакция была еще пуста – начальство обычно являлось ближе к вечеру, соответственно и коллеги показывались на работе не раньше трех часов пополудни.

Я взял ключ у заспанного охранника, поднялся к себе на этаж, а, выходя из лифта, наткнулся на Вову, выскочившего на шум в холл из пустой редакторской приемной.

Вова явно скучал, а потому был со мной приветлив и крайне словоохотлив:

– Здорово, Зарубин! Свою полосу сегодня сдашь или будешь тянуть резину до вторника? – достаточно миролюбиво поинтересовался он и замер в дверном проеме, ожидая моей реакции – буркну ли я нечто нечленораздельное и пойду себе дальше, как обычно, или подойду к нему, пожму уже протянутую ко мне руку, и мы усядемся на диван в холле поболтать обо всем, как это бывало в старые добрые времена.

Я буркнул ему нечто нечленораздельное и пошел себе дальше. Он не обиделся и даже прокричал мне вслед последние финансовые новости:

– Гонорары дают. Но ты уже их получил. А зарплату сегодня давать не будут. Говорят, технические проблемы. Зато к концу года обещают всем зарплату прибавить!

Я пожал в ответ плечами, но оборачиваться не стал. Это невозможно объяснить, это можно только понять, проработав с человеком бок о бок несколько жарких газетных лет. Проработав с Вовой бок о бок все эти годы, я осознал, что Вова – вовсе не человек, а функция. Не путать с фикцией.

Вова не просто ответственный секретарь (согласно штатному расписанию) или адъютант главного редактора (согласно фактически исполняемым поручениям). Вова – это смазка, которую вносят в опасно трущиеся механизмы редакционной машины, чтобы эта машина не сломалась раньше отведенного ей природой времени. И когда Вова просовывает свою лысую башку в очередной редакционный кабинет, сообщая благую весть или взывая к совести трудового коллектива, на самом деле он деятельно, как пчела матку, увлажняет петли дверей нашего трудового энтузиазма своей медовой амброзией, чтоб мы не сильно скрипели.

Думаете, эк я загнул? Да нет, все действительно так и есть. К примеру, когда с деньгами в редакции наступает откровенная беда, а случается это пару раз в год обязательно, именно Вова вдруг открывает закрома как бы своих карманов и ссуживает всех нуждающихся «сотней до получки», выдавая, впрочем, и три, и даже пять сотен американских тугриков тем деталькам механизма редакции, без которых редакционная машина встанет намертво. Разумеется, деньги на это благое дело дает Вове главный акционер, который не может ссудить коллег официально, но функция Вовы не только передаточная. Он должен размазать системную проблему, придать ей вид случайной и помочь забыть ее как можно быстрее. Иначе персонал может задуматься и возроптать – отчего столь простой и несложный в управлении бизнес, имеющий к тому же существенную финансовую поддержку со стороны, испытывает регулярные кризисы по самым разным, но, как правило, вздорным поводам. Где тот эффективный менеджмент, своими мудрыми решениями ведущий нас к финансовым олимпам?

– Может, одолжить тебе сотню? – услышал я Вову перед тем, как открыл кабинет.

– Спасибо, не надо, – чуть более дружелюбно, чем обычно, буркнул я в его сторону и вошел к себе, нечаянно захлопнув дверь сильнее, чем следовало. Это прозвучало грубовато, но не извиняться же перед смазочным механизмом?

Кстати, деньги бы мне сейчас не помешали. Дома опять было шаром покати, и дело вовсе не в Катьке, безуспешно догоняющей своих гламурных подруг по части наружного блеска и внутреннего лоска. Моих доходов катастрофически не хватало на самые жизненные наши потребности, включающие не только содержимое холодильника или банальную квартплату, но и оплату дополнительных занятий для детей, без которых они вырастут тупоголовыми ленивыми гамадрилами. Английский, физика – для обоих; самбо для младшего и тренажерный зал для старшего; какие-то еженедельные школьные вымогательства от имени сумасшедшего родительского комитета и масса не менее странных поборов со стороны администрации школы; горящая на пацанах одежда, Интернет, мобильная связь для каждого – все эти мелочи, взятые вместе, составляли в итоге совершенно непосильную для меня сумму. Получается, что я просто не мог содержать свою семью, при этом зарабатывая, по меркам нашего провинциального городка, совсем неплохо. И непонятно было, где я делаю ошибку. Наверное, ошибка была заложена изначально, в самом выборе профессии.

Я включил свой компьютер и, пока загружалась операционная система, решил позвонить Мише – он обещал заплатить за четвертую серию «Поля чудес» до выхода журнала, и эти две сотни мне сейчас нужны были позарез.

Но телефон зазвонил сам. Судя по нервному треньканью, это был внутренний звонок. Так оно и оказалось. Звонила некая мадам, возглавившая, согласно новому штатному расписанию нового генерального директора, рекламную службу нашей газеты. Она сообщила, что на мою полосу планируется рекламный текст, и хотела знать, как много места я смогу освободить под эту рекламу.