Чтение онлайн

мне как-то раз, что идею использовать сук впервые высказал

один крупный начальник. Он доложил наверх, шефы посо вещались, внесли его ценное предложение еще выше, и там

дали «добро».

— Вы хотели рассказать о Иване Харитоновиче, — напом нила Любовь Антоновна.

39

— Милый человек он был. Комендант дознался, что у

Ивана Харитоновича припрятаны деньги. Его раздели догола, обыскали. Деньги нашли в брюках, и ради смеха отхлестали

брюками по лицу. Комендант попытался заставить кричать

Ивана Харитоновича: «Я целоваться хочу, коменданта поце лую, три рубля плачу». Он отказался. Опричники коменданта

схватили Ивана Харитоновича за ноги и окунули головой в

парашу. Мы не выдержали, поднялись. Надзиратели во главе

с начальником командировки встали на защиту коменданта и

его своры. Мне разбили голову, кой-кому сломали руки, ноги...

Ночью Иван Харитонович повесился. Вскоре нашу команди ровку посетило высокое начальство из центра и, заметьте, на чальство не лагерное. К ним подошел один заключенный, рас сказал о суках, о чтении газет, о тех, кто окончил жизнь в

запретной зоне или повесился. Начальник из центра ответил

ему: «Все, что делает лагерная администрация, сделано пра вильно. С вами обращаются излишне мягко. Я рекомендую

более жесткий режим, а недовольных и тех, кто жалуется, на кажут вдвойне». Начальник уехал, а того, кто жаловался, от правили в побег. Я пробыл на общих работах меньше двух лет.

Потом меня забрал к себе Леня. С тех пор я работаю врачом, вернее, завхозом: выбиваю матрацы, подушки, открыл в боль нице плотницкую, там делаю топчаны, достаю бинты и даже

лекарства. Оперирую редко. Если заключенный отрубил себе

кисть — ампутация, впрочем, таких редко привозят сюда жи выми, а если и останется жив, его ждет суд и приговор. С

язвой желудка и сердечными болезнями умирают в зоне.

КОМУ РАЗРЕШЕНО БОЛЕТЬ?

— Кто принимает больных?

— По документам — врачи.

— А фактически?

— Начальник больницы. Без взятки он мало кого прини мает.

40

— Кто ж дает ему? Больные?

— Начальники лагпунктов.

— Откуда ж е люди берут деньги? — задумчиво спросила

Любовь Антоновна.

— Взятку берут не со всех. Исключение делают для акти рованных. Остается человеку жить меньше года, в зоне от него

пользы никакой...

— А здесь?

— И здесь тоже. Однако неудобно в документах отмечать, что смерть наступила в зоне.

— Этих документов никто из посторонних не видел и не

увидит. Те, кто читает их, знают больше того, что написано.

— Y нас везде стремятся к бумажному благополучию.

— Но вы сказали об исключении.

— Их немало. Я знаю, что до нового года в больнице не

доживет процентов тридцать политических. Они и считаются

актированными, их приняли без взяток.

— А остальные?

— За счет остальных кормится лагерная администрация.

— Но откуда же они берут деньги на взятку?

— По плану, а его часто не довыполняют, на пятьсот ра ботающих политических болеть полагается одному. Половина

больных получает освобождение от работы в зоне. Сюда приез жают умирать, а не лечиться. Политическим разрешаются по сылки раз в год. Матери, отцы, жены подкармливают их. В по сылках иногда прячут последние дорогие вещи, если они есть.

Многое из посланного начальство находит, а кое-что попадает

по назначению. Ценные вещи никто не хранит, их отдают за

право попасть сюда, в мои владения, — Игорь Николаевич

горько усмехнулся. — Сейчас в больнице сто пятьдесят каторж ников. Пятьдесят из них умирают, а остальные дали взятки, хотя и они тяжело больны. Половина взяток прилипла к рукам

майора и начальников лагпунктов, вторую половину взял себе

Гвоздевский и поделился с Орловым, а он, Орлов, в свою оче редь презентует подарки тем, кто стоит выше его.

— Майор мог бы не принять женщин, тех, что приехали

со мной?

— Обязательно не принял бы. Ему ничего не дали.

41

— Он всегда обращается так с вновь поступающими боль ными?

— Как так? — удивился Игорь Николаевич.

— Риту рванул за волосы, Елену Артемьевну щелкнул по

лбу...

— Хуже, Любовь Антоновна, много хуже... Вашим друзьям

повезло. Майор был полупьян. Пьяный он приходит на вахту

с вещмешком и бьет им больных. Выдержал удар — назад в

зону, упал — принимает. Иногда появляется его супруга, особа

сварливая и тяжелая, пудов на шесть весом. Начинается семей ная потасовка: она его лупит, а он удирает в зону. Изредка

ей удается прорваться в зону, и там они бегают вокруг барака.

Майор вопит, супруга еще громче, надзиратели смеются, заклю ченные прячутся, а больные на вахте ждут. В такой день, по нятно, их не принимают, и конвой, тот, что привел их, отыгры вается на больных.

— А вы?

— Я не все могу, Любовь Антоновна. Сколько доносов на

меня сыпется в управление!.. Обвиняют в том, что много помо гаю политическим, создаю им курортные условия, держу са нитарами каторжан. До гнусных анекдотов порой дописывают ся. Донесли в управление всех лагерей, будто я любовник

Орлова...

— А Орлов?

— А что он может сделать? В управлении лагеря есть лю ди, что по команде сверху официально доносят на него. Он

это знает, но изменить ничего не может.

— При чем же тут вы?

— Я — его протеже. Удар по мне — подножка ему.

— И кто же пишет?

— Работники управления, надзиратели, заключенные, май ор и даже его супруга.

— И она? Почему?

— Седина в бороду, а бес в ребро. Я думал, что эта посло вица применима только к мужчинам. Ошибся. Эту почтенную

шестипудовую матрону потянуло к амурам. Объектом ее вле чений стал я. Последовало негодование отвергнутой... Пошлая

и грязная мелодрама. Если бы не Орлов, меня бы отправили

42

в БУР, она бы этого добилась. Все доносят на всех. Мой брат