Чтение онлайн

В течение этих полутора лет, подобно жеребёнку у мудрого фермера, мне было позволено галопировать по загону. Чувства мои находились в таком же смятении. Просто дело было в том (и теперь, оглядываясь назад, я вижу это яснее), что идея Галла смешать реальный мир с причудливой утопией Феокрита показалась мне заманчивой. Как сказал Галл, такая смесь будет чем-то совершенно новым, совершенно римским, а нам, латинским поэтам, нечасто удаётся обойти греков. К тому же я знал, что он честно ничего не ждал от меня за помощь с отцовским поместьем. Письмо и свидетельство пришли от Поллиона, а Поллион был человеком Антония, не Октавиана. Со стороны Галла это был замечательно тактичный способ отделить политику от дружбы. Последнее, и самое главное, — я чувствовал, что в огромном долгу перед ним за одно только расположение, которое, в кои-то веки, проявил ко мне отец. Мне нечем было отплатить. Я артачился и всё бегал и бегал по кругу, брыкаясь и шарахаясь от протянутой горсти гороха. Хотя я и не подозревал об этом, меня приучали к запаху человека, к запаху власти.

Боюсь, что всё это выглядит так, будто я прибедняюсь, чтобы вызвать сочувствие. Поверьте, я к этому не стремлюсь. Никто не может винить дрессировщика лошади, который делает своё дело, особенно если он делает его хорошо. Достоинство лошади не в ней самой, а в том, насколько хорошо она служит; и если она в конце концов сбрасывает хозяина, кого из них двоих считать виноватым?

Третьего июня умер Сирон. Я, конечно, очень горевал, но он был рад наконец уйти: несмотря на то, что его последняя болезнь была короткой, в течение нескольких лет его мучили сильные боли. Не могу согласиться с Эпикуровой максимой «Длительную боль легко переносить // Сильная боль быстро проходит» [164] . Слишком часто она противоречит тому, что мы видим, и признать её — значит допустить сильный перевес риторики над истиной.

Когда вскрыли завещание Сирона, оказалось, что виллу близ Неаполя он оставил мне. Я был в замешательстве. У Сирона не было семьи, всё так. Но за долгие годы они очень сблизились с Парфением. Я подошёл к Парфению и тактично намекнул, что я отказываюсь от наследства. Он улыбнулся.

— Сирон знал, что делает, Публий, — сказал он. — Пусть будет так. Я не надолго переживу его, и вилла всё равно бы перешла к тебе после меня.

Я понял, что Парфений тоже болен. Ему было суждено пережить Сирона всего на несколько месяцев. К тому времени, как произошло сражение при Филиппах, я уже потерял обоих своих учителей.

Филиппы стали последним гвоздём, забитым в гроб Республики. Конечно, остался ещё кое-кто из твёрдолобых: Помпей со своим флотом на Сицилии, Агенобарб [165] с семьюдесятью кораблями и двумя легионами на Адриатике. Но, не будучи вождями такого масштаба, как Брут и Кассий, они имели лишь второстепенное значение. С другой стороны, союз трёх мужей [166] сократился до двух — зловещий признак. Лепид, всегда имевший в этом альянсе наименьший вес, попытался, пока его коллеги были в Греции, самостоятельно договориться с Помпеем. В наказание Антоний и Октавиан отняли его провинции и поделили между собой: вся Галлия и восток отошли Антонию, Испания, Сардиния и Африка — Октавиану.

Раздел отразил, кто из них важнее. После Филипп Антоний, без вопросов, был главным партнёром. Именно он, а не Октавиан, разбил республиканцев. После похода очарование имени Цезаря померкло: воины смогли убедиться, что, несмотря на притязания Октавиана, священная тога сидела на нём как на пугале. Октавиан не был Цезарем, и теперь всё это знали. Война для него в политическим смысле стала бедствием.

Антоний отправился дальше, как он думал, потуже закручивать гайки. В то время как он двинулся на восток бороться с разрухой, в которой Брут и Кассий оставили азиатские провинции, Октавиан остался в Италии, чтобы продолжать невесёлую работу — проводить земельную реквизицию. В военном отношении он стоял перед необходимостью столкновения с Помпеем, но у Помпея теперь было около ста восьмидесяти кораблей, и его войска с каждым днём росли за счёт постоянного притока республиканцев, лишённых собственности италийцев и беглых рабов. Нападать на Помпея по меньшей мере опасно. Октавиан мог только выжидать, скрежеща зубами.

Случай восстановить загубленную военную репутацию подвернулся Октавиану в конце года. Ему предоставили его жена Антония Фульвия и его брат Луций.

Луций был полное ничтожество, но с политическими амбициями. Годом раньше ему на голову свалилась консульская должность (которую он получил от Антония) и триумфальное шествие [167] (тоже подарок Антония), чтобы отпраздновать победы над безвестным альпийским племенем. Провозгласив себя спасителем Республики, он повёл словесное наступление на Октавиана, и, воодушевлённый такой высокой поддержкой, убедил Фульвию, что вооружённый мятеж будет в интересах Антония.

Октавиан не знал, то ли потирать руки от удовольствия, то ли рвать на себе волосы. Если Луций действовал с ведома Антония, то тогда Октавиану пришёл конец. На всякий случай он послал легион охранять порт Бриндизи, где должны стоять все военные корабли. Тем временем два его военачальника, Руф и Агриппа, преследовали Луция до Перуджи [168] , осадили город и начали морить голодом. В феврале следующего года он сдался.

Октавиан, конечно, не мог покарать ни Луция с Фульвией, ни их сторонников, не задев при этом Антония, да это и не важно, ведь он оправдал себя как полководец и в придачу ошеломил Антония. Но город — это совсем другое дело. Он захватил его сенат, состоящий из трёхсот членов, и всех беглецов-республиканцев, обнаруженных в его стенах, и предал их смерти.

Я был в Риме через месяц после того, как пала Перуджа, — навещал Галла, у которого были там дела. Мы не спеша брели по улице Книгопродавцев в Аргилете, заглядывая в лавки, и я давал Галлу советы по поводу рукописи Мелеагра [169] , как вдруг кто-то окликнул меня по имени. Оглянувшись, я увидел маленькую, круглую фигурку, направляющуюся в нашу сторону.

— Вергилий! Ну как, вылепил за последнее время какие-нибудь стоящие горшки?

Гораций.

Он не очень-то отличался от того похожего на мальчика юношу, сжимающего рукопись стихов Луцилия, на которого я налетел пять лет назад в Неаполе рядом с лавкой Деметрия, если не считать, что он стал толще и кромка волос отступила назад. Ещё через десять лет он будет такой же обширный (и такой же лысый), как его дядюшка Тит.

Я представил их друг другу. Когда Гораций услышал имя Галла, с его лица исчезла улыбка. Галл, если и заметил это, то не подал вида.

— Послушайте, пойдёмте куда-нибудь выпьем, — предложил Галл. — Угощаю. Недалеко от Кипрской улицы [170] есть приличный винный погребок.

Его знание римских питейных заведений было поистине энциклопедическим, так же хорошо он знал только городские публичные дома.

Я думал, что Гораций придумает что-нибудь, извинится и уйдёт. Я ошибался, решив, что Гораций стесняется: Галл, конечно, был в городе важной персоной, и Гораций, как сын бывшего раба, должен был чувствовать себя гораздо ниже по своему общественному положению. Но это было не так. У Горация были более веские причины держать дистанцию.

— Предложение слишком заманчивое, невозможно отказаться, — сказал я, крепко сжав руку Горация, чтобы тот не исчез. — Имей в виду, Галл закажет больше, чем требуется. Он всегда так делает.

— Я в состоянии сам заплатить за своё вино. — Гораций был почти что груб.

Галл поднял брови, но промолчал. Он вёл нас сквозь лабиринт узких улочек, а я следовал за ним, всё ещё держа Горация за руку.

— Ты давно уже в Риме? — спросил я.

— Всего несколько недель.

— Отец с тобой?